— Поистине, сэр, это крайне странный вопрос!
— Мне очень жаль, сударыня, но я должен его повторить.
— Ну, так я отвечаю: конечно, нет.
— И даже не писали в самый день смерти сэра Чарльза?
Румянец сбежал с ее лица, и его покрыла смертельная бледность. Ее засохшие губы не могли произнести того «нет», которое я скорее видел, чем слышал.
— Несомненно, память изменяет вам, — сказал я. — Я могу даже цитировать одно место вашего письма: «Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас, как джентльмена, сожгите это письмо и будьте у калитки в десять часов».
Я думал, что она упадет в обморок, но она сделала над собой страшное усилие и прошептала:
— Неужели на свете не существует ни одного джентльмена?
— Вы несправедливы к сэру Чарльзу. Он сжег письмо. Но иногда можно прочесть письмо, когда оно и сожжено. Теперь вы признаете, что написали его?
— Да, я написала его, — воскликнула она, облегчая свою душу потоком слов. — Я написала его. Зачем я стала бы отрицать это? Мне нет причины стыдиться этого. Мне хотелось, чтобы он мне помог. Я верила, что если бы мне удалось повидаться с ним, то я получила бы от него помощь, а потому и просила его прийти.