(Гиндль входитъ, стоитъ минуту на лѣстницѣ и смотритъ внизъ на Шлейме. Она закутана въ легкій платокъ, кокетливо одѣта въ короткое платье, сходя со ступенекъ нарочно стучитъ ногами, чтобы проснулся Шлейме)
ШЛЕЙМЕ (просыпается, оглядывается). Ты это? Какъ, не на улицѣ?
ГИНДЛЬ. Начало дождить.
ШЛЕЙМЕ (садясь и протирая глаза).Ты мнѣ уже отвѣчаешь, барыня? Ты уже помирилась со мной?
ГИНДЛЬ. Я вовсе не сердилась.
ШЛЕЙМЕ. Вотъ какъ? Если хочешь, можешь и дальше сердиться. (Опять вытягивается на диванѣ)
ГИНДЛЬ (оглядывается, подбѣгаетъ къ одной изъ занавѣсокъ и прислушивается, потомъ къ Шлеймѣ). Шлейма! Я отсюда ни съ мѣста! Смотри, теперь мы одни, никто не слышитъ насъ... Скажи, какъ Богъ святъ -- ты въсурьезъ думаешь вѣнчаться?
ШЛЕЙМЕ. Иди, барыня, дѣлай узелки на рубахѣ и жалуйся потомъ хозяину, что я всѣ деньги твои забираю, что тебѣ не на что шляпку купить...
ГИНДЛЬ. Да, я сказала: мнѣ это было больно, щемило сердце. Рубаху съ тѣла моего срываешь, а лѣзешь къ желтой Хайкѣ. Я ей харю сѣрной кислотой оболью. У нея изо рта воняетъ -- какъ можно стоять возлѣ такой. Нашелъ себѣ добро.
ШЛЕЙМЕ. Отойди... А то я тебѣ дамъ но мордѣ... Бабушку свою вспомнишь...