Брискетта уходила; графиня спохватилась и сказала:
-- А я забывала Морица савойскаго, графа де-Суассона, нашего мужа! Бѣдный Морицъ!
Брискетта едва не расхохоталась и поспѣшила выйдти.
XXIII.
Чего хочетъ женщина.
Между тѣмъ дворъ переѣхалъ изъ Фонтенебло въ Парижъ, гдѣ король имѣлъ чаще возможность бесѣдовать о своихъ честолюбивыхъ планахъ съ Ле-Телье и его сыномъ, графомъ де Лувуа, уже всемогущимъ въ военномъ вѣдомствѣ.
Обергофмейстерина королевы, само собой разумѣется, тоже переселилась въ Лувръ вмѣстѣ съ ея величествомъ; также точно поѣхали въ Парижъ и всѣ придворные, молодые и старые. Въ Парижѣ ихъ ожидали тѣ же самыя интриги, нити которыхъ были завязаны въ Фонтенебло любовью, тщеславьемъ и честолюбіемъ...
Гуго, хорошо направленный Брискеттой, появился на другой же день при маломъ выходѣ Олимпіи, а вечеромъ его увидѣли опять на игрѣ у королевы. Какъ нѣкогда суровый Ипполлитъ, онъ, казалось, смягчился къ хитрой и гордой Аридіи, которая раздѣляла, какъ увѣряли, съ маркизой де ла-Вальеръ вниманіе его величества короля и держала въ страхѣ половину двора подъ своей властью; но Гуго дѣйствовалъ, какъ ловкій и искусный дипломатъ, которому поручены самые трудные переговоры: онъ поддавался соблазнамъ ея ума и прелестямъ ея обращенія медленно, постепенно, мало по малу, не какъ мягкій воскъ, таявшій отъ первыхъ лучей огня, но какъ твердый металлъ, нагрѣвающійся сначала только на поверхности. Олимпія могла считать шагъ за шагомъ свои успѣхи; ей нравилась эта забава и она тоже поддавалась невольно увлеченію. Ей было ново -- встрѣтить сердце, которое не сдавалось по первому требованію. Это сопротивленіе пріятно волновало ее: это была приправа, будившая ея уснувшія чувства и притупленное любопытство.
Само собой разумѣется, при этихъ почти ежедневныхъ встрѣчахъ, не разъ представлялся имъ случай говоритъ о графѣ де-Колиньи и о начальствѣ надъ войсками, котораго онъ добивался. Гуго всякій разъ хваталъ такіе случаи на лету. Венгерская экспедиція сводила всѣхъ съ ума: она напоминала крестовые походы; предстояло, какъ во времена Саладина, биться съ невѣрными, и дальнее разстояніе, неизвѣстность придавали этому походу въ далекія страны такую рыцарскую прелесть, что всѣ горѣли желаніемъ принять въ немъ участіе. Не было ни одного дворянина, который не добивался бы счастья посвятить свою шпагу на службу христіанству. Всѣ знали уже, что король, уступая просьбамъ императора Леопольда, который рѣшился, сломивъ свою гордость, прислать графа Строцци къ французскому двору, -- отдалъ уже приказаніе министру Летелье собрать армію подъ стѣнами Меца и оттуда направить ее къ Вѣнѣ, которой угрожали дикія толпы, предводимыя великимъ визиремъ Кьюперли, мечтавшимъ о покореніи Германіи исламу {Ашаръ говоритъ о визирѣ Кеприли, начальникѣ турецкихъ войскъ послѣ Кара-мустафы, казненнаго за неудачную осаду Вѣны. Прим. перев. }.
Графъ Строцци хлопоталъ усердно, чтобы французскія войска собирались поскорѣй. Но еще неизвѣстно было, кому поручено будетъ начальство надъ экспедиціей; называли сперва Тюренна и маркграфа баденскаго, но оба были скоро отстранены. Дворъ, средоточіе всѣхъ интригъ, раздѣлился на два лагеря: одни держали сторону герцога дела Фельяда, другіе графа де-Колиньи. Шансы обоихъ казались равными и спорамъ не было конца.