Тишина послѣ бури.
Послѣ сказанныхъ принцессой графинѣ де Монлюсонъ нѣсколькихъ словъ, участники въ кровопролитной схваткѣ въ долинѣ, гдѣ встрѣтились Гуго и Цезарь, рѣшились повидимому, избѣгать всего, что могло бы навести ихъ на скользкій путь объясненій. Внимательный и безпристрастный наблюдатель легко могъ бы, по одному выраженію ихъ лицъ, вывести вѣрное заключеніе объ одушевляющихъ каждаго чувствахъ: такъ разнообразно и даже противоположно было это выраженіе.
Поведеніе Гуго совершенно успокоило маркиза де Сент-Эллиса: еслибъ у него и оставалось еще сомнѣніе послѣ разговора съ принцессой, то по одному голосу своего друга онъ бы могъ теперь убѣдиться, каковы именно его чувства. Маркизъ былъ счастливъ, что можетъ любить его по прежнему и особенно отказаться отъ вражды, которая и самому ему была бы и тяжела, и непріятна. Эта новая весна его сердца отразилась въ горячихъ объятіяхъ, которыя Гуго, ничего не подозрѣвая, могъ приписать только радости маркиза отъ неожиданной встрѣчи. Теперь, не видя больше въ Гуго соперника, маркизъ чувствовалъ себя способнымъ на самыя великодушныя жертвы; къ этому пробужденію прежней преданности примѣшивалась впрочемъ и смутная надежда побѣдить наконецъ своимъ постоянствомъ упрямое сердце Леоноры, которая не могла же вѣчно вздыхать о томъ, кто не любилъ ея вовсе.
Что-то гордое и вмѣстѣ покорное судьбѣ виднѣлось на лицѣ принцессы. Она испытывала то внутреннее и глубокое счастье высокой души, которое проявляется вслѣдствіе принесенной любимому существу жертвы. Лицо ея совершенно преобразилось: глаза блестѣли, а въ улыбкѣ сіялъ болѣзненный восторгъ мученика, который отрываетъ съ восхищеньемъ грудь терзающимъ ее ударамъ.
Рядомъ съ ней, опираясь на ея руку, сидѣла гордо графиня де Монлюсонъ, еще взволнованная минувшей опасностью, но тронутая чувствомъ, чистый источникъ котораго изливался прямо въ ея сердце. Она рада была и тому, что любила, и тому, что въ себѣ самой чувствовала отзывъ на эту любовь. Восхищенный Гуго опять видѣлъ въ глазахъ ея тотъ же взглядъ, какъ въ тотъ день, когда она отмѣтила ногтемъ знаменитый стихъ Корнеля:
Sors vainquer d'un combat dont Chimène est lepris,
но этотъ взглядъ былъ теперь еще теплѣй и еще нѣжнѣй.
Цезарь и кавалеръ держались немного въ сторонѣ, оба взволнованные одинаково мрачными мыслями: ненависть и ревность въ нихъ были отравлены еще сознаніемъ, что они унижены, побѣждены. Весь такъ искусно составленный планъ ихъ, смѣлое похищеніе, дерзкая попытка сдѣлать изъ графа де Шиври герцога д'Авранша и обладателя одной изъ самыхъ прелестныхъ женщинъ во всей Франціи, -- все это обратилось въ прахъ, пропало, рушилось отъ простой случайности, въ ту самую минуту, когда удача уже казалась такъ вѣрною и такъ близкою. Змѣи грызли сердце Цезаря. Какая месть можетъ быть достойна его злобы и его гнѣва?
У Лудеака этотъ пожаръ страстей раздувался еще бурей зависти. Онъ видѣлъ передъ собой Монтестрюка, противъ котораго онъ ковалъ уже столько замысловъ и который уничтожалъ ихъ всѣ одинъ за другимъ, какъ будто-бы какой-то добрый геній шелъ съ нимъ рядомъ; подлѣ этого соперника, молодаго, прекраснаго, съ незапятнаннымъ именемъ, съ непобѣдимой шпагой, -- онъ видѣлъ итальянку рѣдкой красоты, родственницу самыхъ древнихъ семействъ Венеціи и Флоренціи, которая охотно бы отдала свою княжескую руку бѣдному дворянину изъ Арманьяка и которая не удостоивала замѣтить любви его самого и даже не заботилась объ его существованіи.
Кавалеръ смутно чувствовалъ ея руку въ позорной неудачѣ такъ ловко однакожь составленныхъ плановъ. Онъ не могъ разобрать только, что именно побудило ее вмѣшаться. Его душа не въ состояніи была понять преданности; но ему довольно ужь было понять, что Монтестрюкъ былъ главной причиной той радости, которая свѣтилась въ ея чертахъ.