Подходит к нему в разгар самой неотложной, срочной работы, подымает ручки, смотрит славными, светлыми глазками и шепчет:
-- Визи меня, Алю, папа, на юки...
И тепло, и свежо становится на душе Красинского. Укладывая вещи, он тихо шепчет, чтобы никто не услыхал, хотя никто не подслушивал и не мог подслушать, -- нежные, детские слова. И от них ему становилось легко, точно и сам он обратился в дитя.
II.
Поезд шел медленно, как часы юноши, пришедшего на первое любовное свидание.
Кондуктор был пьян и груб. Поезд опаздывал, и Красинский злился. И, злясь, несколько раз спрашивал кондуктора о причинах опоздания поезда и, получая грубые ответы, вступал с ним в бесконечные объяснения, после которых неизменно чувствовал слабость от усилившегося сердцебиения.
К вечеру, усталый и разбитый, он приехал, наконец, в самую лучшую ананьевскую гостиницу, которая показалась ему самой худшей гостиницей в мире.
Был спертый воздух в скверном номере. На стенах были следы клопов. На кровати -- подозрительные пятна. На зеркале -- фривольные надписи, сделанные алмазом. Но электрические лампочки горели исправно, и их свет хоть немного скрашивал действительность.
Вошел комиссионер.
-- Может быть, нужно папирос? Первый сорт. Нужно? Отлично.