Баталъ-бей (съ улыбкой). Да, отецъ, одну отрубишь -- другая останется.
Келишъ-бей. Скоро, пожалуй, и Анапу, эта птица заклюетъ. Да. Поти, думаю, скоро прикроютъ урусы своей шапкой, а то. чего добраго, и нашъ Кучукъ-бей самъ протянетъ руку за этой шапкой, за желтыми круглянками. Вотъ у падишаха и съ этой стороны будутъ отрѣзаны полы бешмета. А Персія? Развѣ съ Бабыхана, повелителя Ирана, урусы не снимаютъ съ ногъ чувяки? Какъ ни реви его левъ, а съ двухголовой птицей ему не сравниться: она высоко летаетъ и смѣло смотритъ на солнце. А у бѣлаго Даря, говорятъ, и солнце никогда не заходитъ.
Баталъ-бей (съ удивленіемъ)- Какъ такъ, отецъ, какъ не заходитъ солнце?
Келишъ-бей. Такъ и не заходитъ, мой милый Баталъ: у бѣлаго Даря столько земли, что когда онъ въ Петербургѣ ложится спать, то за Сибирью встаетъ уже солнце; тутъ одни вечерній намазъ творятъ, а тамъ другіе-утренній.
Баталъ-бей. Значитъ, у урусовъ и теперь день?
Келишъ-бей. У однихъ день, а у другихъ ночь. Теперь одни урусы видятъ мѣсяцъ, а другіе солнце.
Баталъ-бей (съ удивленіемъ). Аллахъ, Аллахъ!
Келишъ-бей. Вотъ и Наполеонъ не могъ сдѣлать ничего бѣлому Дарю. Пришелъ, постоялъ у порога его сакли, а черезъ порогъ ее посмѣлъ переступить -- двухголовая птица глаза бы ему выколола. (Подзываетъ часового и спрашиваетъ) Асланъ воротился?
Часовой. Воротился, ваша свѣтлость. (Уходитъ).
Баталъ-бей. Зачѣмъ Асланъ ѣздилъ въ Сухумъ, отецъ?