-- Не плачь же ты моя голубушка, плюнь на нихъ, вѣдь ужь тебѣ не привыкать стать....
Соня глядѣла на няню какъ-то безсмысленно, лицо ея было блѣдно, губы дрожали, и она все силилась вздохнуть, сжимая себѣ грудь, но изъ нее вырывались только какіе-то глухіе стоны. Няня обнимала ее, утирала ей слезы своимъ синимъ изорваннымъ бумажнымъ платкомъ, который былъ у нея на шеѣ, цаловала ее въ голову, ворчала на безчеловѣчную барышню и не знала, что ей придумать, чтобы успокоить бѣдную Соню. Въ это время въ комнату вошла Ольга Петровна.
-- Зачѣмъ это ты изволила убѣжать впередъ?... а? Кто приказалъ тебѣ? Это еще что, съ чего это разревѣлась, что за нѣжности?
И Ольга Петровна хотѣла схватить за руку Соню; но няня загородила ее собою, прижала къ себѣ, и, сквозь слезы, сказала:
-- Да перестаньте, матушка-барышня! уморить, что ли вы ее хотите? Видите, ребенокъ и такъ еле живъ,-- грѣхъ вамъ, сударыня, вы ее въ гробъ вгоните; ужь зачѣмъ и взяли-то ее.... право!...
-- Ну, еще ты разговорилась, закричала съ сердцемъ Ольга Петровна на няню: -- ты-то и избаловала ее; ну, объ чемъ она расплакалась, небось, нажаловалась тебѣ: не чувствуетъ, дрянь, что ей доставляютъ удовольствіе, берутъ съ собой, одѣваютъ какъ барышню, а она вотъ чѣмъ платитъ -- неблагодарная!
-- Да что же дѣлать-то, матушка, коли она у меня такая, точно хрустальная; вотъ вы, вѣрно, побранили ее дорогой-то, ну, она и огорчилась, ужь рыдала, рыдала....
-- Да я и не думала бранить. Еще сегодня маменька съ ней была такая ласковая, все про нее говорила. Да я знаю о чемъ она разхныкалась: ей хотѣлось съ Сашей гулять, а ту мать не пустила отъ себя; ну, вѣдь та барышня, за ней нечего гоняться, забывается, ужь она и въ самомъ дѣлѣ думаетъ, что она намъ равная. Правду говоритъ маменька, что въ этой дряни проку не будетъ, лучше бы ее въ избѣ держать....
При этихъ словахъ, Соня простонала страшно; она хотѣла встать, но почти безъ чувствъ упала на руки няни.
-- Бога вы не боитесь, барышня! Ну, за что вы обижаете сироту -- лучше бъ ей у родной-то было....