«Во-первых, жалко маму, ведь ей так и не видать этих липучек. Во-вторых, она все равно их купит рано или поздно, уж я-то знаю. И тогда будет жалко папу, которому придется побираться с нищенским посохом в руках. Но, – подумал он, – если все равно придется побираться, то ведь мне лучше было б, к примеру, взяться за нищенский посох уже теперь и выклянчить денег, чтобы купить липучки до того, как мы обнищаем.
Да, смотри-ка, стоит только пораскинуть мозгами, как все устраивается. Так я и знал! „ На другой день Эмиль забрался в заросли орешника на коровьем выгоне и принес оттуда подходящую ветку.
Из нее он вырезал себе в столярной один из самых красивых на свете нищенских посохов. Вообще-то Эмиль умел обращаться с поделочным ножом так, что любо-дорого смотреть! Да, потому что после каждой озорной проделки он вырезал одного деревянного человечка за другим.
У него на полке в столярной скопилось их уже 324. Вот и нищенский посох был сработан рукой мастера – сразу видно. Эмиль украсил весь посох разными вензелями и тонкими завитушками, а как раз посреди завитушек он вырезал так красиво: «НИЩЕНСКИЙ ПОСОХ ЭМИЛЯ СВЕНССОНА“. Попрошайничать с таким посохом – одно удовольствие.
Но, конечно, все в Леннеберге знали Эмиля как облупленного – все его выходки и проделки. Поэтому он понимал, что ни один человек во всем приходе ему и гроша ломаного не даст.
«Но вот если они не узнают меня, тогда, может… – думал он. – Мне надо чуточку измениться!..
« На другой день было воскресенье, и Эмиль решил, что вот сегодня все и произойдет. Его мама, и папа, и маленькая Ида поехали в церковь, Альфред спал в людской, а Лина сидела на крыльце и настырно распевала во все горло, чтобы заставить его проснуться:
Зачем завлек мое младое сердце, Зачем меня заставил полюбить?
Зачем меня ты разлюбил так быстро, Зачем, зачем покинул ты меня?
А Эмиль тем временем оставался один в горнице. Он сразу же начал переодеваться, чтобы превратиться в нищего ребенка. Это ему прекрасно удалось. Он сам чуть не заплакал, когда увидел себя в зеркале в отцовской шляпе с широкими, опущенными вниз полями, прикрывавшими ему глаза, и в старом отцовском пиджаке, волочившемся чуть ли не по полу.