…Сначала она только тихонечко всхлипывает. Стоит совсем неподвижно, смотрит и всхлипывает. Может быть, о, может быть, это ей только снится?.. Может быть, там вовсе и не лежит… не лежит кто-то, скорчившись, возле камня?..
Потом Ева-Лотта закрывает лицо руками, поворачивается и бежит. Странные, ужасные звуки рвутся из ее груди. Она бежит, хотя ноги ее дрожат. Она н)е слышит раскатов грома и не чувствует дождя. Не чувствует, как ветви орешника бьют не по лицу. Она бежит, как бегут во сне от неведомой опасности.
Через Прерии… Через мост, по хорошо знакомым улицам, вдруг опустевшим под проливным дождем…
Дома! Дома! Наконец-то! Ева-Лотта толкает садовую калитку. Там, в пекарне, — папа. В белой пекарской одежде он стоит среди своих противней. Большой, спокойный, как всегда. Стоит только подойти к нему поближе, как ты весь окажешься в муке.
Да, папа — такой же, как всегда, хотя мир вокруг переменился, и стал страшным, и в нем больше невозможно жить… Ева-Лотта опрометью кидается в объятия отца, прижимается к нему, крепко-крепко обвивает руками его шею, прячет залитое слезами лицо у него на груди и жалобно всхлипывает:
— Папочка, помоги! Старик Грен…
— Что случилось, доченька, что с ним такое?
А она отвечает совсем тихо, дрожа всем телом:
— Он лежит мертвый в Прериях.
8