И положил свою грубую ручищу на головку Эмиля:
– А это ты вроде по любви сделал, Эмиль! Ты – хороший мальчик… иногда.
– Конечно, он хороший! – поддержала папу Эмиля пасторша. – Самый лучший во всей Леннеберге!
Лицо Эмиля озарила улыбка. Он так радовался, что готов был подпрыгнуть до потолка. И вовсе не потому, что его похвалила пасторша. А потому, что так сказал о нем его папа. Подумать только, его папа считает, что он – Эмиль – хороший! Подумать только, он считает так, – пусть хоть один раз в жизни!
Но настал вечер, было уже поздно. Пир подошел к концу, а пастор затянул обычный свой псалом, тот, который всегда пели в Леннеберге, когда пора было разъезжаться по домам.
От нас уходит светлый день, К нам не вернется он… – благоговейно запели гости; теперь все они наигрались до изнеможения.
И еще на этом самом пиру они придумали пословицу, которая потом долгое время повторялась в Леннеберге:
«"Нечего жадничать!» – заявил Эмиль, когда целовал пасторшу».
Пурга кончилась. И когда сани одни за другими, звеня колокольчиками, спускались вниз с каттхультовских горок, стоял ясный, красивый зимний вечер, а дорога была хорошая и накатанная. Альфред с Эмилем, стоя на конюшенной горке, смотрели, как все гости отправляются в путь, а последними – пастор с пасторшей.
– Как-то немного непривычно мне целовать пасторш, – задумчиво произнес Эмиль. – Но раз дело сделано – значит, сделано!