Они говорили «слопал», «слопала», и это значило, что они съели все до крошки и что на блюде было пусто.
– Теперь мы слопали все дочиста, – сказал в конце концов Придурок-Никлас, и правдивее этих слов он никогда в жизни не произносил.
Вот почему это пиршество прославилось на долгие времена как «великое опустошение Каттхульта», и о нем, к твоему сведению, долго не прекращались толки как в Леннеберге, так и в других приходах.
Лишь одно блюдо оставалось нетронутым – целиком запеченный молочный поросенок. Он лежал на столе и печально глядел своими сахарными квадратиками вместо глаз.
– Чур меня, нечистая сила, упаси и помилуй! Поросенок похож на крошечное привидение, – сказала Пройдоха-Фия. – Я и прикоснуться к нему боюсь.
Ни разу в жизни не пришлось ей видеть запеченного целиком молочного поросенка, да и другим беднякам тоже не выпадало такого случая. Поэтому-то и оробели они перед ним и даже не дотронулись до него.
– У вас случайно не осталось больше колбасы? – спросил Калле-Лопата, когда все блюда были уже пусты.
И тогда Эмиль ответил, что на всем хуторе уцелела лишь одна колбаска, да и та насажена на колышек, который торчит из его волчьей ямы. Там она и останется как приманка для волка, которого он с нетерпением ждет, поэтому ни Калле и никто другой ее не получит.
Но тут Виберша всполошилась.
– Блаженная Амалия! – запричитала она. – Про нее-то мы совсем забыли!