-- Братцы, я сильно хмѣленъ былъ!.. оправдывается Рожновъ.

-- Ладно, хмѣленъ!.. Этакъ всякій напьется, да полуштофы таскать зачнетъ!.. Опять, съ порубкой въ мірскомъ ольшатникѣ кто попался?..

-- Православные, да нешто-жъ я одинъ? Почитай, кажинную сходку съ кого-нибудь за порубку пьемъ, такъ чего-жъ мнѣ одному этимъ дѣломъ въ носъ тыкать?

Препирательства грозятъ перейти въ безконечную всеобщую перебранку, въ которой наиболѣе энергичное участіе примутъ всѣ попадавшіеся съ порубками; изъ всего этого ждать добра нечего, и я стараюсь вновь поставить вопросъ на настоящую почву. Я подзываю къ себѣ ссылаемыхъ и потихоньку совѣтую просить пощады у міра, при чемъ обѣщать никакого безпокойства міру впредь не причинять.

-- Нѣтъ ужъ, господинъ писарь, увольте насъ отъ этого! Кабы въ чемъ причины были, то разговоръ бы другой былъ, а то -- вотъ какъ на духу говоримъ -- ни вотъ эстолько нашего тутъ дѣла нѣтъ!.. Чего-жъ намъ зря кланяться? Пущай ихъ воля теперь будетъ; а мы настоящаго закона искать будемъ, коли ежели вы намъ защиты не дадите...

Такъ говорилъ Семенъ, а прочіе двое поддакивали ему: "воля ваша, а мы не желаемъ..." Ихъ рѣшительный отказъ кланяться міру заставилъ меня призадуматься: или они ужъ очень ловкій народъ, или же дѣйствительно невинны въ этомъ дѣлѣ. Невольно припомнилась мнѣ другая подобнаго рода сцена, но съ дѣйствующими лицами иного характера.

Передъ зданіемъ волостного правленія стоитъ толпа въ полтораста человѣкъ: это созванъ волостной сходъ для разсмотрѣнія приговора кузьминскаго сельскаго общества {Въ немъ менѣе 300 ревизскихъ душъ, а такія общества должны представлять свои приговоры о ссылкѣ на поселеніе на утвержденіе волостному сходу.} "о преданіи въ руки правительства крестьянина Григорія Сѣдова, пойманнаго съ поличнымъ и уличеннаго въ конокрадствѣ". Сѣдовъ уже привлеченъ къ судебному слѣдствію, улики противъ него неотразимы, и онъ навѣрное будетъ присужденъ къ арестантскимъ ротамъ. Въ виду этого, я стараюсь разъяснить сходу, что приговоръ о ссылкѣ его совершенно излишенъ и причинитъ лишь массу хлопотъ, а что, по окончаніи срока заключенія Сѣдова, общество будетъ непремѣнно опрошено,-- желаетъ ли оно принять его обратно въ свою среду, или же онъ долженъ быть сосланъ на поселеніе? Тогда, говорилъ я, все равно придется составлять приговоръ "о непріемѣ", а теперь всѣ хлопоты преждевременны и ни къ чему не ведутъ. Но сходъ не вѣритъ моимъ словамъ, не довѣряетъ и суду и хочетъ теперь же рѣшить дѣло: больно ужъ злы всѣ на конокрадовъ... Рѣшительная минута настала, старшина "сгоняетъ" всѣхъ выборныхъ къ одной сторонѣ; толпа стоитъ сумрачно, стараясь не глядѣть на Сѣдова и жену его, ползающихъ передъ міромъ на колѣняхъ.-- "Старики! кто Григорія жалѣетъ,-- оставайся на мѣстѣ, а кто не прощаетъ -- отходи направо!" выкрикиваетъ старшина. Дрогнула толпа, колыхнулась -- и замерла на мѣстѣ: никто не рѣшался первымъ сдѣлать роковой шагъ... Григорій лихорадочно перебѣгалъ глазами по лицамъ своихъ судей, стараясь прочесть на нихъ жалость къ нему; жена его глухо рыдала, припавъ лицомъ къ землѣ; возлѣ нея, засунувъ пальцы въ ротъ и собираясь заревѣть благимъ матомъ, стоялъ трехгодовалый мальчуганъ (дома у Григорія осталось еще четверо дѣтей)... Но вотъ отъ толпы отдѣляется одинъ мужикъ, у котораго года два тому назадъ уведена была кѣмъ-то лошадь.-- "Чаво намъ жалѣть!.. А онъ насъ жалѣлъ?" говоритъ старикъ и, насупившись, рѣшительными шагами переходитъ на правую сторону,-- "И то правда,-- худую траву изъ поля долой",-- говоритъ еще одинъ изъ толпы и слѣдуетъ за старикомъ... Начало было сдѣлано: первые -- по-одиночкѣ, а потомъ ужъ и цѣлыми кучками стали переходить выборные направую сторону. Осуждаемый общественнымъ мнѣніемъ колотился головой о землю, билъ себя кулаками въ грудь, хваталъ шедшихъ мимо него за полы, кричалъ; "Иванъ Тимофеичъ!.. Дядя Лександра!.. Васинька, милый куманекъ!.. Погодите, родные, дайте слово сказать!.. Петрушенька!".. Но, не останавливаясь, съ суровыми лицами, обходили міряне слѣва и справа группу ползавшихъ у ногъ ихъ несчастливцевъ... Наконецъ, затихли вопли Григорія,-- около него на 3 саж. вокругъ было пустое мѣсто, некого стало просить: всѣ выборные, за исключеніемъ одного, родного дяди ссылаемаго, оказались перешедшими направо. Баба тоскливо рыдала, а Григорій замеръ на колѣняхъ, опустивъ голову и тупо глядя въ землю...

Вотъ именно эта сцена припомнилась мнѣ, когда я услышалъ отъ удольскихъ опальныхъ рѣшительный отказъ просить міръ о помилованіи. Возможность въ данномъ случаѣ ошибки со стороны міра становилась для меня все очевиднѣе: никакихъ прямыхъ уликъ противъ обвиняемыхъ въ кражѣ лошадей не было (по произведенному полицейскому дознанію не оказалось даже возможнымъ привлечь ихъ къ судебному слѣдствію), прежніе же мелкіе, сравнительно, проступки ихъ никакого крупнаго значенія не имѣли, и если о нихъ упоминалось на сходѣ, если ихъ выставляли на видъ, то только съ цѣлью охарактеризовать ссылаемыхъ въ глазахъ закона -- въ данномъ случаѣ въ нашихъ со старшиною глазахъ,-- въ глазахъ же самихъ крестьянъ всѣ эти проступки имѣли сами по себѣ лишь очень небольшое значеніе. Послѣдствія показали, что удольскіе крестьяне подняли вопросъ о ссылкѣ преимущественно подъ вліяніемъ паническаго страха ("вотъ-вотъ и у меня уведутъ лошадь"), хотя не безъ вліянія оказался и другой факторъ, о которомъ рѣчь будетъ ниже. Крестьяне сознавали, что невозможно сидѣть сложа руки въ виду грозящей бѣды, что надо же чѣмъ-нибудь оградить себя отъ страшной опасности остаться безъ лошади (это влечетъ за собой, въ иныхъ случаяхъ, полное разореніе), и вмѣстѣ съ тѣмъ рѣшительно не знали, что имъ предпринять. Самое простое, всегда имѣющееся у мужиковъ подъ руками, средство,-- это навести страхъ на лихихъ людей, поучить кого-нибудь такъ, чтобы и другимъ не повадно было... Страхъ есть господствующій элементъ въ крестьянской жизни: религія и земныя власти дѣйствуютъ на мужика страхомъ, таинственныя явленія природы, могущія въ каждую данную минуту пустить его по-міру (градъ, ливень, гроза, засуха и пр.), заставляютъ его пребывать въ постоянномъ трепетѣ, не мудрено, что мужикъ, испытавъ на себѣ воспитательное значеніе страха, научается дѣйствовать, въ случаѣ нужды, на другихъ преимущественно страхомъ же. Такъ и въ данномъ случаѣ: устрашась грядущей бѣды, міръ прибѣгъ къ обычному въ этихъ случаяхъ средству -- устрашенію и съ своей стороны... Въ нѣкоторыхъ случаяхъ подобнаго рода происходятъ сцены дикаго самоуправства, когда подозрѣваемаго (иногда уликъ не бываетъ, да и быть не можетъ, какъ, напримѣръ, въ дѣлахъ по обвиненію въ колдовствѣ) въ какомъ-нибудь дѣяніи, наводящемъ страхъ на окружающихъ (наприм. колдовство, поджогъ, конокрадство и пр.), "доходятъ своими средствами", бьютъ, калѣчатъ, убиваютъ и жгутъ; въ другихъ случаяхъ, дѣла получаютъ болѣе законный исходъ: обвиняемыхъ дерутъ, сажаютъ въ холодную или ссылаютъ на поселеніе, послѣднія рѣшенія имѣютъ мѣсто обыкновенно лишь тогда, когда со стороны начальствующихъ лицъ встрѣчается содѣйствіе исполненію мірской воли -- проучить кого-нибудь. Съ большою вѣроятностью можно предположить, что въ данномъ случаѣ лишь очень не много удольскихъ общественниковъ было твердо увѣрено въ виновности ссылаемыхъ лицъ, большинство же, вѣроятно, разсуждало такъ: "кто ихъ знаетъ, може они, а може и не они; во всякомъ разѣ, острастку имъ дать не мѣшаетъ"... Подъ словомъ имъ подразумѣвались не одни ссылаемые, а вообще всякіе лиходѣи. Теперь возникаетъ самъ собою вопросъ, почему же именно Ѳома, Иванъ и Семенъ, а не кто-либо другой остановилъ на себѣ вниманіе общества, какъ злодѣй, способный на конокрадство? Кажется, причиной этому отчасти является "неугодность" этихъ лицъ міру, ихъ ненормальное положеніе въ обществѣ... Въ самомъ дѣлѣ, Ѳома у всѣхъ былъ на примѣтѣ, какъ человѣкъ буйный и пьяница, Иванъ -- просто какъ пьяница, а Семенъ -- какъ малый безхозяйный, сирота, собственнаго хозяйства не ведшій и проживавшій обыкновенно на сосѣднемъ винномъ заводѣ въ качествѣ рабочаго, наконецъ -- всѣ они вмѣстѣ были очень дружны между собою, составляли "свою компанію", засѣдая во всѣхъ окрестныхъ кабакахъ. "Немудрено,-- думалось міру, что они съ-пьяну и снюхались съ цыганами"... Но нельзя отрицать и того обстоятельства, что первый починъ въ обвиненіи, исходившій отъ о. Никиты, могъ имѣть сильное значеніе въ этомъ дѣлѣ: покуда міръ еще колебался, кому приписать эти кражи, о. Никита уже указалъ на этихъ трехъ человѣкъ, обвинилъ ихъ въ знакомствѣ съ цыганами ("работникъ видѣлъ"), припомнилъ ихъ непутевую жизнь, обиды, лично ему нанесенныя Ѳомой, и пр. Изъ сѣти мелкихъ обвиненій создалось то, что называется общественнымъ мнѣніемъ, желаніе произвести острастку стало особенно интенсивнымъ,-- и вотъ три человѣка уже на пути къ поселенію... Воспрепятствовать мірскому рѣшенію было трудно, а главное -- опасно для ссылаемыхъ. Возбужденное состояніе общества должно было непремѣнно разрѣшиться кризисомъ: или приговоромъ, или, пожалуй, самосудомъ; доводить же до послѣдняго было бы ужъ окончательно скверно.

-- Такъ какъ же, господа старички, надумались, что ль?

-- Не надо намъ ихъ, всѣ желаемъ... Троихъ... загремѣлъ сходъ.