Словоохотливая баба не переставала разсказывать и разспрашивать, покуда я окончательно не прибралъ своихъ вещей. Когда же я сталъ собираться уходить, то собесѣдница моя заволновалась.
-- Ахъ батюшки, я-то съ тобой тутъ закалякалась, а варево еще и въ печь не становила. А я нонѣ вѣдь деньщица... Ты у насъ кормиться-то будешь?
-- У васъ.
-- Ну, ну,-- такъ приходи ужотка-съ завтрикать. Съ нами снѣдать будешь, аль одинъ?
-- Когда съ вами, когда нѣтъ,-- какъ дѣла въ волости.
-- Извѣстно, извѣстно,-- тамъ дѣла...
Я ушелъ въ волость. Палъ Палычъ сидѣлъ уже на своемъ мѣстѣ и что-то строчилъ; писаря еще не было. Я подсѣлъ къ старику, онъ на мгновеніе оторвался отъ работы, какъ-то разсѣянно взглянулъ на меня, быстро проговорилъ: "а, а, H. М., пришли?" и опять углубился въ писаніе, бормоча: "а посему... вышеизложенному... честь имѣю донести"... и передвигалъ со строчки на строчку бумаги, которую переписывалъ, футляръ отъ своихъ очковъ, чтобы не перескочить черезъ строку. Тутъ же на столѣ лежало еще нѣсколько бумагъ; верхняя была написана на бланкѣ земской управы. Я хотѣлъ ее взять, чтобы прочесть отъ нечего дѣлать, но Палъ Палычъ, замѣтивъ мое движеніе, быстро схватилъ бумаги и спряталъ въ столъ.
-- Нельзя, перепутаете; не люблю я этого. Да и Григорій Ѳедоровичъ увидитъ -- сердиться будетъ.
Я на него посмотрѣлъ съ удивленіемъ,-- такъ этотъ сухой, дѣловой тонъ поразилъ меня. Позднѣе ужъ я понялъ, что Палъ Палычъ дома за стаканомъ чаю и Палъ Палычъ въ волости -- два лица совершенно разныя. Сорока-лѣтняя служба въ волостяхъ сдѣлала изъ него пишущую машину, и только въ домашней обстановкѣ онъ становился похожимъ на самого себя; дома онъ рѣшался и покритиковать начальство, и обругать писаря, и пороптать на судьбу; въ волости же онъ былъ подчиненнымъ, маленькимъ человѣчкомъ -- и только. Передъ всякимъ начальствомъ, начиная съ писаря, онъ благоговѣлъ и никогда ему не перечилъ, къ "бумагамъ" относился съ благоговѣніемъ, къ мужикамъ -- по начальнически. Но стоило кому-нибудь изъ этихъ мужиковъ сказать: "Палъ Палычъ, брось сердиться, пойдемъ по стаканчику выпьемъ",-- какъ на лицѣ Палъ Палыча показывалась широкая, радостная улыбка, и онъ говорилъ: "ахъ, другъ ты мой, спасибо, что старика вспомнилъ! Чтожъ, пойдемъ,-- стаканчикъ отчего не выпить". Они шли, и дорогой Палъ Палычъ ругалъ и волость, и службу свою "анаѳемскую", и писаря. Но, возвратившись изъ заведенія, Палъ Палычъ мгновенно облекался въ суровую оболочку дѣльца и на своего же пріятеля обрушивался примѣрно такой тирадой: "дуракъ, такъ дуракъ и есть! Сказано, нельзя этого сдѣлать. Ступай къ становому -- одна дорога, дубина ты этакая, пойми ты! До вечеру мнѣ съ тобой говорить, что ли?" и т. д.
Таковъ былъ Палъ Палычъ. Впослѣдствіи я привыкъ къ этимъ переходамъ отъ дружескаго тона къ дѣловому, и никогда не заговаривалъ съ нимъ въ волости; но въ данную минуту я никакъ не могъ понять, чѣмъ это я разобидѣлъ моего добродушнаго старикашку? Въ это время, въ канцелярію вошелъ "самъ писарь". Я привсталъ немного и подалъ ему руку. Онъ сказалъ: "а, вы уже здѣсь?" и, сунувъ мнѣ свои холодные пальцы, прошелъ къ своему мѣсту. Минутъ пять длилось молчаніе.