-- Однако, Григорій Ѳедорычъ...
-- Что тамъ -- Григорій Ѳедорычъ! Знать я ничего не хочу-съ. Завтра же все Павлу Иванычу будетъ извѣстно,-- пусть полюбуется...
-- На кого изъ насъ любоваться-то будетъ,-- сказалъ я и вышелъ изъ канцеляріи, чтобы не слушать расходившагося ненавистника.
Палъ Палыча уже не было дома: онъ куда-то успѣлъ уйти. Несомнѣнно было, что онъ счелъ своимъ долгомъ, въ видахъ самосохраненія, сообщить Ястребову, кто далъ старшинѣ приговоръ; понялъ я теперь, почему онъ такъ усердно щелкалъ на счетахъ, покуда я доставалъ приговоръ, а старшина рвалъ его... Поздно вечеромъ, когда я, уже отужинавъ, ложился спать, въ клѣтушку ко мнѣ ввалилась грузная фигура Палъ Палыча:, онъ скорѣе упалъ, чѣмъ сѣлъ на кучу сложенныхъ въ углу хомутовъ. Глаза его были мутны, лицо въ поту: онъ былъ жестоко пьянъ.
-- Проклятый, проклятый, ястребъ кривой!.. Держитъ меня въ когтяхъ, не вырвешься. И что ему отъ меня надо? Нѣтъ, погоди, и на нашей улицѣ будетъ праздникъ... Я вѣдь свинья, ангелъ мой; ты не сердись на старика, на пьянаго дурака... Вѣдь боюсь я его,-- безъ куска хлѣба оставитъ, на улицу выгонитъ! Боюсь, охъ боюсь, потому и свинья!..
Я старался заснуть, но не могъ, и потому поневолѣ слушалъ жалобы бѣднаго старика.
-- Теперь Палъ Палычъ изъ чести вонъ, теперь онъ никому не нуженъ... А, бывало, возьмешь волостного голову за бороду, мотаешь, мотаешь его, пока рука устанетъ, ну бросишь... Ястребовъ теперь помыкаетъ тобой, какъ старой шваброй. Терпи, дуракъ, за то, что глупъ былъ! Сколько денегъ въ рукахъ бывало, ничего не сберегъ, все прахомъ пошло!.. Ну, и терпи. А тоже вѣдь отъ короны служилъ, отъ ко-ороны,-- въ четырнадцатомъ классѣ считался... Да, Ястребовъ, шалишь... Такъ-то!..
Бормотанія становились все тише и тише, и наконецъ гость мой незванный громогласно захрапѣлъ. Утромъ, когда я проснулся, его уже не было: ушелъ, должно быть, чуть свѣтъ въ кабакъ,-- на него нашелъ запой, повторявшійся у него раза четыре въ году...
Быстро стали чередоваться "событія" въ нашемъ демьяновскомъ міру. На другой день послѣ объясненія моего съ писаремъ, онъ привелъ свою угрозу въ исполненіе -- отправился жаловаться къ Столбикову; я былъ совершенно увѣренъ, что Столбиковъ не обратитъ никакого вниманія на доносъ Ястребова,-- но ошибся: Ястребовъ, вернувшись, сообщилъ мнѣ съ ехидной улыбкой, что "Павелъ Ивановичъ требуетъ васъ къ себѣ для объясненія". Я не ожидалъ такого пассажа, но дѣлать было нечего, и я отправился на допросъ, обидно было, что доносу Ястребова придано значеніе.
Славянофильствующій начальникъ мой принялъ меня на этотъ разъ гораздо холоднѣе, чѣмъ въ предыдущій, и хотя предложилъ мнѣ сѣсть, но самымъ начальнически-небрежнымъ тономъ. Я передалъ ему исторію объ училищѣ, пассажъ съ приговоромъ, и неожиданно получилъ замѣчаніе: