-- Да, братецъ,-- сказалъ Борщевъ "контролеру",-- ступай-ка съ Богомъ: не годишься ты...
-- Почему это у меня все колеса воруютъ, на худыя обмѣниваютъ?-- удивлялся Борщевъ.-- Недавно еще шестьдесятъ новыхъ становъ купилъ, а говорятъ -- половина уже развалилась?
-- Да развѣ у васъ по-людски дѣлается?-- отвѣчалъ Моисеичъ.-- Есть у васъ плотникъ при телѣгахъ; обязанность его -- смотрѣть за ними, чтобъ цѣлы были. Отпуститъ онъ, скажемъ, Тимохѣ телѣгу съ новыми колесами, онъ правъ, покуда Тимоха не вернется; а вернулся, онъ обязанъ телѣгу принять отъ него, колеса осмотрѣть, все ли ладно. А у васъ нешто такъ?..
-- А то какъ же?!.
-- Да, вотъ у васъ какъ. Отпустилъ плотникъ пятьдесятъ телѣгъ, сидитъ -- трубочку покуриваетъ, ждетъ, когда вернутся. А вы тутъ и идете. "Ты что, такой-сякой, безъ дѣла сидишь? Вотъ я тебя, мошенникъ!" -- "Да я телѣги!"...-- "Знаю я телѣги!.. И безъ тебя поставятъ. Ступай въ подвалъ!" Плотникъ пойдетъ, а Тимоха ужъ давно этого случая ждалъ: вмѣсто новыхъ колесъ одѣнетъ старыя, телѣгу -- подъ сарай, а новыя -- къ себѣ на дворъ; да такъ въ день-то телѣгъ пять и обрядятъ... Вотъ вы выгадали на плотникѣ двугривенный, а на каждой телѣгѣ потеряли по два рубля...
-- Ну, ладно, ступай!-- только и сказалъ Борщевъ, между тѣмъ какъ всякаго другого на мѣстѣ Моисеича онъ изругалъ бы самыми площадными словами.
Моисеичъ очень тяготился нѣкоторыми вещами, чего въ трезвомъ состояніи никогда не выдавалъ; но мнѣ пришлось раза два видѣть его очень выпившимъ и въ нервно-разстроенномъ состояніи. Со слезами, правда -- пьяными, на глазахъ жаловался онъ, что онъ неучъ, невѣжда; что онъ хотѣлъ бы жить по-людски, жить "по чистой совѣсти", что у него нѣтъ поддержки (подразумѣвая подъ этимъ, вѣроятно, нравственныя правила); онъ плакался, что его компаньонъ по кабакамъ держитъ его въ рукахъ, не отпуская отъ себя благодаря двухтысячному векселю, который онъ имѣлъ глупость выдать въ видѣ обезпеченія, и который ему теперь не отдаютъ, хотя онъ, Моисеичъ, уже давно желаетъ покинуть кабацкое дѣло. Онъ повидимому неподдѣльно возмущался слабостью народа къ вину, нарушеніемъ общинныхъ традицій, развитіемъ кляузничества и сутяжничества, и прочими обрисовывающимися темными сторонами народной жизни... Еще нѣсколько чертъ: онъ былъ весельчакъ, юмористъ и остроумный разсказчикъ, любилъ бывать въ обществѣ деревенской аристократіи, не жалѣлъ денегъ на угощеніе "хорошихъ людей", былъ падокъ до женскаго пола и не прочь былъ въ компаніи прокутить цѣлую ночь, никогда, впрочемъ, не вредя этимъ своему дѣлу, потому что послѣ безсонной, пьяной ночи могъ цѣлый день заниматься чѣмъ ему надо было, безъ всякихъ признаковъ усталости...
Такъ вотъ однажды вечеромъ, нѣсколько дней спустя вышеописаннаго схода, приходитъ этотъ Иванъ Моисеевичъ прямо ко мнѣ на домъ. Я пилъ чай.
-- Какими это судьбами, Иванъ Моисеичъ?-- говорю я, такъ какъ уже успѣлъ съ нимъ познакомиться.
-- Съ добрымъ вечеромъ, Н. М.; вотъ, пришелъ къ вамъ чайку напиться,-- какъ будто сердце чуяло, что у васъ самоваръ на столѣ.