Домъ Гвинна былъ некрасивъ, но просторенъ и окруженъ съ трехъ сторонъ рощею изъ сѣрыхъ дубовъ. Пріѣзжихъ встрѣтилъ взрослый слуга-японецъ, нанятый Изабеллою, и совмѣщавшій амплуа буфетчика, горничной и выѣздного.
Внутреннее убранство дома вызвало полное одобреніе Гвинна; тутъ были его кресло, книги изъ его библіотеки, портреты друзей. Онъ замѣтилъ кипу англійскихъ газетъ и умышленно отвелъ глаза. Изабелла провела его по всѣмъ комнатамъ и наконецъ на кухню, гдѣ представила ему кухарку, пожилую мексиканку, привѣтствовавшую его съ большимъ достоинствомъ. Кромѣ нея, было еще двое рабочихъ на фермѣ. Исполнивъ все это, она стала прощаться съ нимъ, такъ какъ обѣщала завтракать у Анабель Кольтонъ.
-- Неужели вы покинете меня?-- воскликнулъ онъ въ огорченіи.
-- Тяжелая минута должна была наступить рано или поздно!-- сказала она лукаво.
Она кивнула ему головою, взмахнула хлыстикомъ и скрылась въ облакѣ пыли. Гвиннъ, недовольный, пожалъ плечами и вошелъ въ домъ, гдѣ его ожидали письма изъ Англіи.
V.
Несмотря на обѣщаніе провести съ нею цѣлый день, Изабелла едва могла просидѣть у подруги дѣтства два часа и уѣхала подъ благовиднымъ предлогомъ вскорѣ послѣ завтрака.
Изящный домъ, безукоризненная сервировка стола, прелестныя избалованныя дѣти и любезная, милая хозяйка, оживленно говорившая о непомѣрныхъ претензіяхъ рабочаго класса, о воспитаніи дѣтей, о страсти въ картамъ, проявившейся въ Розуотэрѣ,-- все это нагнало на нее такую безумную скуку, какой она не испытывала даже въ безпорядочномъ домѣ своей пріемной сестры Паулы. Вырвавшись оттуда, она только въ силу своей благовоспитанности воздержалась отъ громкаго возгласа облегченія и понеслась по улицѣ съ быстротою, всполошившей сонный городовъ. Дорогою она напѣвала испанскія пѣсенки, а вернувшись домой, почувствовала себя такою счастливою, что не легла спать до полуночи, наслаждаясь сознаніемъ своего одиночества.
Между тѣмъ Гвиннъ принялся за почту. Мать извѣщала его о скоромъ пріѣздѣ, но его огорчило отсутствіе письма отъ Флоры Сэнгъ -- всегда интереснаго и живого. Первымъ его движеніемъ было -- сжечь газеты, но онъ не утерпѣлъ и принялся пробѣгать ихъ, стыдясь сознаться самому себѣ, что онъ ищетъ въ нихъ чего-нибудь, относящагося къ нему, и огорчается тѣмъ, что не видитъ своего имени. Наконецъ онъ схватилъ шляпу и отправился въ отдаленныя мѣста своихъ владѣній.
Приливъ горечи уступилъ мѣсто сомнѣніямъ, рѣдко тревожившимъ его въ прежніе годы, когда всѣ благодѣтельныя феи осыпали его дарами, а мелкія неудачи лишь подстрекали его энергію. Но со времени отъѣзда изъ Англіи онъ не встрѣчалъ ни поощренія, ни лести. Правда, онъ являлся въ роли слушателя, наблюдателя, но онъ слишкомъ давно привыкъ смотрѣть на себя, какъ на выдающуюся личность: съ дѣтства его прочили въ великіе люди. А что, если таланты его были не болѣе какъ плодомъ самолюбія, самообольщенія, поощряемаго сцѣпленіемъ благопріятныхъ для него обстоятельствъ?