Раиса Александровна с удивлением глядела на мужа, и потом медленно, будто с трудом собирая мысли, заговорила:
-- Ты приехал... Но ведь я писала, я поехала за Плетневым... как же ты?
-- Нет, нет, -- перебил Стремницын, -- не время сейчас говорить об этом. Я не хочу ничего знать, решать сейчас. Зачем? Здесь не время, а потом, когда все кончится, все так изменится, все мысли, чувства, отношения. Ведь столько еще предстоит пережить... Все, все будет иное, иное, и тогда будем решать наше, свое, а сейчас -- завтра мы уедем в Лондон, потом в Россию. Нельзя оставаться бездейственными...
-- Я хотела бы поехать в Лондоне на могилку нашей Олечки, -- тихо промолвила Раиса Александровна.
Лев Иосифович пристально взглянул на нее.
-- Конечно, мы съездим. Мы пробудим в Лондоне дня три. Последнее время ты не вспоминала о нашей Оле. Это было больно. Ну, вот, мы проедем через Швецию...
Он не договорил. Музыка и гул донеслись с улицы. Они подошли к открытому окну. Из-за угла шел отряд синих солдат. Толпа народа запружала панели. Над головами солдат развевалось тяжелое белое с черным крестом и орлом знамя, отбитое у врага. Из всех окон махали, кричали, в толпе бросали шапки.
Бодрые волнующе-торжественные звуки марсельезы покрывали все.
Раиса Александровна смотрела все шире и шире развертывающуюся процессию, и вдруг почувствовала, будто радостно проснулась она после долгого тяжелого сна.
Свесившись на подоконнике так низко, что Лев Иосифович должен был придерживать ее, она как бы забыв такой привычный французский язык, кричала синим солдатам какие-то восторженные слова приветствия по-русски.