Трах, дзинь. Дрыбызнуло, посыпалось, зазвенело в третьем этаже, в средней раме стекла как не бывало — чисто.
Малыши застыли, разинув рот. Колька тоже стоит с палкой в руках неподвижно, хмурит рыжие брови. Что же теперь делать; бежать, куда убежишь, отпираться бесполезно — все видели, а из пустой рамы лезет противная толстая рожа колбасника Карла Ивановича, и скрипучий визгливый голос раздается:
— Карош, очень карош… будет жаловаться комитет… покажет, драть нужно свинен, уличных свинен.
— Сам свинья немецкая, — заорал Колька, как обезумевший, и язык высунул.
Немец от негодования слов лишился, толь-ко жирным кадыком трясет.
А Колька, чтобы не зареветь, еще раз язык высунул, кулак показал, отвернулся и пошел на задний двор к помойкам.
Игра расстроилась. Игроки горячо обсуждали происшествие.
Колька забрался в самый дальний угол к забору за помойкой и тоскливо обдумывал свое положение.
Дело дрянь. Немец взыщет за разбитое стекло, мать плакать будет, отец отдерет, до полусмерти изобьет. Это еще ничего, стерпеть можно, а вот платить, и слезы бесконечные — это трудно перенести.
Стоял, ковырял забор, выдумать ничего не мог.