Иные предлагали его под откос швырнуть, благо поезд в гору еле плетется, другие — на станции коменданту сдать.
Бородатый нагнулся над Колькой, посмотрел пристально и сказал:
— Ничего, пусть до времени — и все сразу успокоились, будто он был командир, начальник.
Колька сел в угол и смотрел в приоткрытую щель двери — мелькали поля, луга, деревья, свежим полевым воздухом несло, какого Колька никогда и не нюхал, и все, и вагон с солдатами, и поля и речки — все было такое необычайное.
— Ты куда же это собрался? — нагнулся бородатый и спросил строго и так, что язык не повернулся бы сказать неправду.
— Я за отцом, — пробормотал Колька виновато:
— А-а, — протянул бородатый и ничего больше не сказал, развязал медленно мешок, вынул краюху черного хлеба, два куска отрезал — один Кольке протянул, и на станции велел за кипятком с котелком бежать.
Понял Колька, что бородатый принял его на себя, и так легко и спокойно стало, ничего не страшно и не скучно.
Красноармейцы тоже ничего, больше не ругаются, веселые все ребята, смеются, песни поют, Кольку плясать заставляют. Колька не отказывается, как умеет так и отплясывает, все смеются, а бородатый хмурится:
— Не обезьян вам дался. Иди сюда, Коль, и не балуй.