— Ешьте; ну, как твой глаз?
Чувствовал Колька, что жалеет она его и стала уж такой родной, милой, будто давно знал, а не с сегодняшнего только дня.
Старик и парни поели молча и ушли. Тогда Исаак, Дина и Колька с Мотькой за стол сели. Дина почти ничего не ела. Исаак ее уговаривал.
— Надо кушать, Диночка, а то сил не хватит, поработали сегодня.
Улыбалась Дина, брала тонкими пальцами кусок черного хлеба, подносила ко рту и задумывалась.
Наконец, шепотом стала обо всем расспрашивать, как бежали, как в сражении были — обо всем, обо всем; глаза загорелись, щеки зарумянились — вспомнила, видно, про брата, там, у красных.
Долго сидели в тот вечер: наговориться не могли. Иногда только Исаак руками взмахивал.
— Тише вы, тише, ведь везде уши, везде шпионы.
Нагибали головы совсем близко, говорили шепотом о Москве, о красных, о том, что будет еще праздник и на их улице.
От того, что так близко приходилось нагибаться, будто роднее, ближе становились здесь, среди злых врагов, в тяжелом плену.