Руководители театра вѣроятно сознательно или безсознательно чувствуютъ, что страшно, быть можетъ -- гибельно, нарушить чары колдовского сна. Мысль постепенно ввести репертуаръ классическій начинаетъ осуществляться пробными спектаклями для учащихся въ Михайловскомъ театрѣ.
Для перваго опыта были даны "Ифигенія -- Жертва" Эврипида въ переводѣ Ин. Ѳ. Анненскаго и "Эринніи" Леконтъ де Лиля.
Для подлинной античной трагедіи y молодыхъ актеровъ не хватило или дѣйствительной, часто оправдываемой, смѣлости настоящихъ трагиковъ, которые рѣшаются всю тяжесть взять на себя, на свою игру, забывая о декораціяхъ, о стильности костюмовъ, хорѣ или тонкаго истиннаго вкуса, умѣнья чувствовать и передавать стиль, строгости школы. Молодые актеры вспоминали то одно, то другое; то въ быстрыхъ порывахъ Лачиновой сквозило рѣшеніе взять судьбу постановки на свою отвѣтственность, то робкая, трогательная въ своей хрупкой юности Коваленская сдерживала прорывающуюся y нея все же иногда истинно трагическую страстность и вспоминала уроки режиссера, къ сожалѣнію, не сумѣвшаго выучить ее какъ слѣдуетъ и оставившаго ее съ прекраснымъ голосомъ, большимъ пластическимъ чутьемъ, природной неумѣлой граціей, все же довольно безпомощной.
Еще больше слѣдуетъ упрекнуть Долинова, ставившаго этотъ спектакль за безстильныя декораціи, за сборные невыдержанные костюмы не то изъ "Аиды", не то изъ "Прекрасной Елены", за оперно-шаблонный хоръ и балетъ и за музыку Шенка. "Эринніи" Леконтъ де-Лиля прошли гораздо удачнѣе; самый пафосъ этой романтической поддѣлки подъ античность, нѣсколько холодный, искусственный и изысканный, является вообще, я думаю болѣе понятнымъ современнымъ актерамъ, чѣмъ величавая и строгая простота Эврипида. Особенно Пушкарева -- Кассандра вѣрно почувствовала стиль этой холодно-блестящей пышной античности. Слушая ея воодушевленную, но никогда не переходящую границы приличной искусственности, декламацію, мечталось даже о какихъ-то насмѣшливыхъ преднамѣренныхъ неточностяхъ ложно-классицизма, напр. о неожиданномъ парикѣ съ буклями на Орестѣ или золотыхъ туфляхъ и шелковыхъ чулкахъ Клитемнестры.
Въ числѣ другихъ представителей печати, я былъ приглашенъ на генеральную репетицію этого спектакля, которому придавалось большое значеніе какъ, хотя и не совсѣмъ удачному, но знаменательному для будущаго опыта. Еще больше нѣжныхъ воспоминаній возбудила эта интимная зала репетиціи съ не многочисленно-избранной публикой, съ режиссерскими мостками на сцену съ литерными ложами въ чехлахъ, съ воспитанницами балетнаго училища, отдѣленными отъ учениковъ пустой ложей. Казалось, будто ничего за много много лѣтъ не измѣнилось и становилось сладко, грустно и страшно, что такъ хрупокъ этотъ нѣжный романтическій сонъ