Въ 1823 году написана и вскорѣ начала ходить по рукамъ и распространяться въ тысячахъ списковъ комедія "Горе отъ ума", "сочиненіе господина Грибоѣдова", какъ гласитъ лежащая передъ нами рукопись того времени. Необыкновенный успѣхъ произведенія и то обстоятельство, что оно до сихъ поръ, спустя полстолѣтія отъ своего появленія, еще во многомъ отражаетъ не только прошлое, но и современное намъ общество, свидѣтельствуютъ о ея жизненной правдѣ и мѣткости. Мы не имѣемъ намѣренія входить въ литературную оцѣнку какъ этого, такъ и другихъ произведеніи, которыми будемъ пользоваться. Но должны замѣтить, что "Горе отъ ума" имѣетъ еще одну заслугу, о которой не упоминаетъ критика, -- заcлугу особенно важную въ вопросѣ, котораго мы касаемся: въ ней впервые, въ лицѣ Чацкаго, выведенъ представитель своего времени. Она не только рисуетъ великолѣпнѣйшую сатиру на современное общество, но и выводитъ положительный типъ представителя идей и стремленій общества, къ которому авторъ относится не только безъ насмѣшки, но и съ сочувствіемъ; кромѣ того она намекаетъ на лучшее движеніе въ обществѣ.
У насъ, съ легкой руки Бѣлинскаго, утвердилось мнѣніе, что Чацкій лицо выдуманное, не жизненное. Бѣлинскій съ эстетической точки зрѣнія былъ недоволенъ и всѣмъ произведеніемъ Грибоѣдова. "Художественное произведеніе (говоритъ онъ) есть само по себѣ цѣль и внѣ себя цѣли не имѣетъ, а авторъ "Горе отъ ума" явно имѣетъ цѣль -- осмѣять современное общество въ злой сатирѣ и комедію избралъ для этого средствомъ. Оттого-то и ея дѣйствующія лица такъ явно и такъ часто проговариваются противъ себя, говоря языкомъ автора, а не своимъ собственнымъ; оттого-то и самъ Чацкій какой-то образъ безъ лица, призракъ, фантомъ, что-то небывалое и неестественное..."
"Горе отъ ума" сатира, а не комедія -- сатира же не можетъ быть художественнымъ произведеніемъ", говоритъ далѣе Бѣлинскій. "Въ этомъ отношеніи "Горе отъ ума", въ его цѣломъ, есть какое-то уродливое зданіе, ничтожное по своему назначенію, какъ напримѣръ сарай, но зданіе построенное изъ драгоцѣннаго паросскаго мрамора, съ золотыми украшеніями".
Не будемъ опровергать мнѣнія, сослужившаго столь великую службу, незабвеннаго критика, особенно его мнѣнія 40 годовъ. Наши понятія съ тѣхъ поръ много измѣнились, упростились и расширились.
Намъ уже нѣтъ дѣла до того -- комедія ли такое-то произведеніе или только сатира, болѣе она художественна, или менѣе художественна и можетъ ли сатира считаться художественнымъ произведеніемъ, или она принадлежитъ къ разряду вымысловъ, "ничтожныхъ по своему назначенію". Мы все гонимъ подъ одну мѣру и видимъ во всемъ одну цѣль. Мы мѣримъ этою мѣрою не только такія близкія и однородныя вещи, какъ комедію и сатиру, но и всѣ дѣла рукъ и головъ человѣческихъ, къ какому бы роду дѣятельности они ни принадлежали. Мы дошли, наконецъ, до такого смиренія и самосознанія, что считаемъ сараи (и еще самые обыкновенные, деревянные сараи, а не изъ паросскаго мрамора) болѣе пригодными для иного экономическаго и нравственнаго положенія страны, нежели великолѣпные, раззолоченные дворцы. Пусть люди съ великими средствами и талантами строятъ и дворцы, пусть Шекспиръ, Пушкинъ, Гоголь будутъ объективны и предоставятъ критикѣ или собственному сознанію читателя дѣлать изъ своихъ произведеній окончательные выводы; пусть другіе захотятъ сами быть выразителями своихъ идей и изберутъ цѣлью болѣе близкіе и современные вопросы: -- одни другимъ не мѣшаютъ. Жизнь широка, нуждъ и недостатковъ въ ней еще бездна и всякому, кто несетъ свой камень для общаго зданія, будетъ мѣсто, и всякій дѣлаетъ благое дѣло. Вся суть въ томъ, чтобы одинъ не мѣшалъ другому и служилъ дѣйствительную службу. Всѣ тормозители и свѣтогасители тоже желаютъ приносить общую пользу и вполнѣ убѣждены, что приносятъ ее, -- слѣдовательно все дѣло въ умѣньи и знаніи. Даже одни и тѣ же люди, проникнутые одною и тою же цѣлью, бываютъ полезны или вредны, смотря потому -- берутся-ли они за дѣло по своимъ средствамъ, т. е. силѣ, способности и умственному развитію, или наоборотъ. Такъ, Гоголь пока былъ, говоря языкомъ покойныхъ философовъ, объективенъ, пока не задавался задачей проповѣдника и поучителя, былъ великимъ проповѣдникомъ и поучителенъ, а какъ сталъ субъективенъ и взялся за дѣло несвойственное его таланту и умственному развитію, такъ и упалъ прямо въ грязь. Поэтому очень можетъ быть, что Грибоѣдовъ вѣрно угадалъ свои силы и способности и хотѣлъ именно написать сатиру и вмѣстѣ въ лицѣ Чацкаго вывести собственный идеалъ, высказать собственныя мысли. Отъ этого-то, можетъ быть, его произведеніе и осталось велико, вопреки художественной цѣлости и именно вопреки ей знается до сихъ поръ всѣми наизусть.
Мы не считаемъ Чацкаго лицомъ выдуманнымъ. Всѣ лица, устами которыхъ авторы хотятъ высказать собственныя мысли, лица ими излюбленныя, представляющія одинъ, такъ сказать, образцовый складъ мнѣній и дѣйствій -- всѣ страдаютъ нѣкоторой долей выдуманности и недолговѣчности. Такова участь нетолько литературныхъ типовъ, но и людей "не отъ міра сего", слишкомъ хорошихъ для нашей юдоли плача. Не умираютъ-ли (если уже не умерли) для современнаго большинства всѣ идеальные герои Шиллера -- этого ультраидеалиста? Отъ этого-то титанъ вымысла, Шекспиръ, и не брался за подобныя лица и во всей галлереѣ созданныхъ имъ образовъ, является безукоризненнымъ лицомъ развѣ одинъ маркизъ Поза, да и тотъ остался для насъ не образцомъ для подражанія, а типомъ наивнаго, непригоднаго для жизни, благородства.
Не говоря о томъ, что мы видѣли на сценѣ московскаго театра и особенно въ двухъ благотворительныхъ спектакляхъ, данныхъ любителями въ Петербургѣ, лѣтъ девять назадъ, типъ весьма живаго Чацкаго,-- мы, если припомнимъ эпоху, въ которую онъ сложился въ головѣ автора, найдемъ, что молодой человѣкъ того времени, особенно такой молодой человѣкъ, котораго возможно было только попытаться вывести въ современной ему печати особенно со стороны автора, находящагося на службѣ,-- именно такимъ и долженъ былъ выйти какъ Чацкій. Но для насъ не составляетъ важности, жизненъ или нѣтъ вымыселъ Чацкаго и если мы допустимъ, что Грибоѣдовъ просто хотѣлъ высказать въ немъ свои мысли, то и въ такомъ случаѣ онъ намъ одинаково сослужитъ свою службу, ибо взглядъ просвѣщеннаго человѣка того времени, критически и независимо (насколько было возможно) отнесшагося къ строю окружающаго его общества,-- имѣетъ точно такое значеніе, какъ и мнѣнія, высказанныя героемъ. Посмотримъ же, что онъ поразскажетъ намъ о своемъ времени.
Прежде нежели Чацкій прямо съ дороги появляется передъ своей возлюбленной, мы уже составляемъ себѣ о немъ нѣкоторое понятіе изъ разговора Софьи съ своей горничной.
Но будь военный, будь онъ статскій,
Кто такъ чувствитиленъ и веселъ и остеръ,