— Да! С тем приключением, — сказала Марион, — что в этом муравейнике он задел женщину, которая ему прежде нравилась, и человека, которому отдают предпочтение!
— Поверьте, если бы я знал, что Иванов и Варенька так встревожатся от моей шутки и что ее припишут коварным замыслам оскорбленного самолюбия, я бы их оставил в покое!
— А если так, то докажите это! Положим, не ваша вина, что благодаря вестовщикам из шутки делают какую-то историю, что, может быть, они приняли ее слишком горячо, вам очень легко все поправить. Варенька вас не приняла — поезжайте к ней завтра, обратите все в шутку и извинитесь...
— Вам этого хочется? — сказал Тамарин.
— Вы мне доставите удовольствие, — сказала Марион, — тем больше, что я тут считаю себя немного виноватой.
— Извольте! — сказал Тамарин. Он встал, поклонился и вышел.
Марион поглядела ему вслед и улыбнулась.
VIII
Иванов возвратился домой часу в четвертом. Он забыл и вчерашнюю выходку Тамарина, и болтовню Островского, и Вареньку. Целое утро он ездил по делам или ими занимался, и в голове его, как у игрока, проведшего несколько часов за картами, вместо тузов и двоек, вертелась какая-то пестрая смесь своего рода. Кроме того, его очень интересовало вновь открывшееся тарараевское дело, которым Иван Кузьмич хотел запугать его, и дело это со своей запутанностью, сложностью и драматизмом завязки представлялось ему во всей юридической трудности и прельщало его воображение, как прельщает стратега план неизвестного ему сражения, математика вычисление пути новой кометы, или женщину — роман какого-нибудь пресловутого французского писателя в двадцати семи томах и с самым страшным заглавием. Однако ж ни тарараевское дело, ни хаос бумаг и просителей не заставили его забыть час обеда. Он позвал слугу, чтобы велеть накрыть на стол.
— Изволили видеть письмо? — сказал слуга