— И надо отдать справедливость: хорошо скачешь, друг Тамарин! Ты мне напомнил доброе старое время нашей английской охоты. Но тут страшны не препятствия. Ты знаешь Марион? Чудная женщина!
— Больше этого: женщина-редкость, — сказал Федор Федорыч, — она еще никогда не любила.
— Да что ж мы о ней говорим Тамарину: он ее знает лучше нас, — перебил Островский.
— Ты едва ли не ошибаешься, — отвечал Тамарин, — вам покажется смешно, если я скажу, что мы с ней проходили курс дружбы. Это было очень ново и чрезвычайно забавляло меня.
— Да, — сказал Федор Федорыч, — в самом деле, это было занимательно, жаль только, что мало развито. Я думал проверить на опыте мое мнение, что дружба есть чувство переходное; но в это время вы заняты были курсом любви с Варенькой, и опыт остался неоконченным.
— А вы по-прежнему любите наблюдать чужие глупости? — спросил его Тамарин.
— Это лучшее средство не делать их самому, — отвечал он. — Признаюсь вам, в тот приезд вы меня много занимали, и не будь здесь Иванова, я бы в состоянии был, я думаю, сам начать жить, что очень скучно. Я очень рад, что вы приехали, — прибавил Федор Федорыч, лениво вставая и искренно пожав руку Тамарину.
— Куда же вы? — спросил Тамарин.
— Да в клуб пора. Я с вами заболтался. Боюсь, Николай Николаич рассердится: он не любит, когда поздно приезжаешь.
— Хотите, я вас завезу? — сказал Островский.