"Это было существо благороднѣйшее, добрѣйшее, существо любящее и способное на всякія жертвы, хотя я долженъ между нами сознаться, говоритъ упрямый Гамлетъ, что если-бы я не имѣлъ несчастія ея лишиться, я бы вѣроятно не былъ въ состояніи разговаривать сегодня съ вами, ибо еще до сихъ поръ цѣла балка въ грунтовомъ моемъ сараѣ, на которой я неоднократно сбирался повѣситься". "Въ сердцѣ ея, продолжалъ онъ, сочилась какая-то рана, которую ничѣмъ нельзя было излѣчить", да и назвать не онъ, нй она не умѣли,-- и онъ сравниваетъ жену съ чижомъ, которой хирѣлъ отъ того, что въ молодости былъ помятъ кошкою. Василій Васильевичъ не знаетъ и не открылъ этой кошки, а кошка называется идеализація. "Въ жену мою до того въѣлись всѣ привычки старой дѣвицы,-- говоритъ онъ, -- Бетховенъ, ночныя прогулки, резеда, переписка съ друзьями, альбомы и проч., что ко всякому другому образу жизни, особенно къ жизни хозяйки дома, она никакъ привыкнуть не могла, а между тѣмъ смѣшно же замужней женщинѣ томиться безъименной тоской, и пѣть по вечерамъ: "на зарѣ ты ея не буди".
Дѣйствительно, можно повѣрить, что отъ такой поющей жены начнешь засматриваться на балки сарая. Но бѣдный Гамлетъ не понималъ, что самъ онъ тоже былъ подъ пару своей половинѣ, что онъ былъ такой же идеалистъ -- только другаго сорта. По смерти жены онъ вздумалъ было приняться за дѣло: вступилъ въ службу, но разумѣется скоро вышелъ въ отставку, рванулся было опять въ Москву, но его связало безденежье, и самъ онъ тоже, какъ забитый чижъ, начинаетъ терять свои послѣднія перья. Сосѣди его, сначала запуганные его ученостью, заграничной поѣздкою и проч., не только успѣли къ нему привыкнуть, но, замѣтя, что отъ всѣхъ его знаній, "какъ отъ козла, ни шерсти, ни молока",-- стали съ нимъ обращаться съ пренебреженіемъ. Василій Васильевичъ, какъ человѣкъ неглупый, все это замѣтилъ; въ его душу начали вкрадываться сомнѣнія въ себѣ, но онъ еще крѣпился до тѣхъ поръ, пока одинъ случай не открылъ ему глаза. Василій Васильевичъ разговорился съ исправникомъ объ одномъ пустонъ крикунѣ и вдобавокъ взяточникѣ, который добивался знанія предводителя -- и выразился о немъ рѣзко.
-- "Эхъ, Василій Васильевичъ, не намъ бы съ вами о такихъ людяхъ разсуждать! замѣтилъ практическій исправникъ, гдѣ намъ? знай сверчокъ свой шестокъ!
-- Да помилуйте! возразилъ Гамлетъ, какая же разница между мною и г. Орбасановымъ?
Исправникъ вынулъ трубку изо рта, вытаращилъ глаза, да такъ и прыснулъ отъ смѣха.
-- Ну потѣшникъ! проговорилъ онъ наконецъ сквозь слезы, вѣдь экую штуку выкинулъ!..
И до самаго отъѣзда исправникъ не переставалъ глумиться надъ бѣднымъ Василіемъ Васильевичемъ, изрѣдка подталкивая его подъ локоть и говоря ему ты". Эта капля переполнила чашу: по отъѣздѣ исправника уѣздный Гамлетъ прошелся по комнатѣ, остановился передъ зеркаломъ, долго, долго смотрѣлъ на свое сконфуженное лицо и медлительно высунувъ языкъ, съ горькою усмѣшкой покачалъ головою: завѣса съ его глазъ спала, онъ увидалъ ясно, какъ свое лицо, какой онъ былъ пустой и ничтожный, неоригинальный и ненужный человѣкъ.
И Василій Васильевичъ былъ правъ. Онъ былъ дѣйствительно менѣе полезенъ для общества, чѣмъ всякій Орбасановъ или исправникъ, которые жили скверно, да все-таки жили и хоть отрицательную пользу, но приносили.
Справедливо также онъ упрекаетъ себя въ томъ, что онъ не оригиналенъ. Да, въ немъ дѣйствительно нѣтъ и тѣни оригинальности, во всемъ онъ дѣйствуетъ, какъ по книжкѣ: поступаютъ люди въ университетъ,-- идетъ и онъ въ университетъ, безъ заранѣе обдуманной цѣли къ чему приготовлять себя; ѣдутъ люди въ Германію учиться философіи,-- и онъ ѣдетъ, не зная на что ему философія; влюбляется въ дочь нѣмецкаго профессора, къ которой не чувствуетъ любви, ходитъ смотрѣть картины и статуи въ галлереяхъ, нисколько ими не интересуясь. "А между тѣмъ, какъ легко быть оригинальнымъ, говоритъ онъ; я, напримѣръ, ничего не смыслю въ живописи и ваяніи... сказать бы это вслухъ... нѣтъ, какъ можно!..."
Не правда-ли, что эта черта въ Васильѣ Васильевичѣ -- недостатокъ оригинальности, въ высшей степени типична и не напоминаетъ-ли она намъ въ этомъ случаѣ тысячи соотечественниковъ, которые за границей боятся на шагъ отступить отъ гида, въ гостинницѣ спросить яйцо покруче свареное, дома повязать галстукъ какъ вздумается -- все изъ боязни сдѣлать не такъ какъ другіе, изъ боязни прослыть оригиналомъ. Василій Васильевичъ, при всемъ безсиліи, въ тысячу кратъ умнѣе этихъ неоргинальныхъ людей тѣмъ, что по крайней мѣрѣ видитъ свой недостатокъ, тогда какъ другіе считаютъ его за добродѣтель! Впрочемъ, оригинальность -- это своеобразность, самостоятельность, вѣра въ себя и въ свой умъ;-- и откуда же у русскаго человѣка, ходящаго весь вѣкъ на помочахъ, явиться ей? Отчего англичанинъ и американецъ оригинальны? Оттого, что надъ ними нѣтъ отъ колыбели и вплоть до могилы разныхъ и непрестанныхъ опекъ: опеки няньки, гувернера, инспектора, начальника, буточника, -- словомъ, цѣлой арміи опекуновъ только и наблюдающихъ, чтобы онъ не поступилъ по собственной волѣ. И вотъ являются обезсиленные, обезличенные Василіи Васильевичи. А между тѣмъ это были честные, образованные люди тогдашняго времени и ихъ было не мало между среднимъ дворянствомъ, которое доставляло обыкновенно разныхъ двигателей и дѣятелей: въ каждомъ уѣздѣ водились такіе Гамлеты, ихъ отличала одна черта отъ множества другихъ байбаковъ, менѣе (на свое счастіе) развитыхъ; сознавъ свою совершенную непригодность къ жизни, эти люди, привыкшіе къ дѣятельности праздной мысли, не переставали ясно видѣть свое положеніе, свое умственное и нравственное превосходство и въ то же время ничтожество, и въ этомъ состоитъ глубокій трагизмъ ихъ положенія. Мысль ихъ, изъ-подъ власти которой вырвалась воля и всякая практическая дѣятельность, загнанная, какъ худосочіе внутрь, не проступала ничѣмъ наружу, въѣдалась внутрь человѣка. И сидѣлъ этотъ человѣкъ, болѣзненно разбирая самъ себя, каждый свой помыселъ, свое безсиліе, причины его, -- и дѣлалось это не съ тѣмъ, чтобы придумать средетво выйти изъ своего несчастнаго положенія, нѣтъ! Само, это разсматриваніе собственной негодности обратилось въ дѣло, было занятіемъ, болѣзненнымъ самоуслажденіемъ! Такъ нищіе и калѣки, собравшись между собою, хвалятся, говорятъ, другъ передъ другомъ своими язвами и уродствами. Но тѣ, по крайней мѣрѣ, выпрашиваютъ ими милостыню, а наши Гамлетики что отъ нихъ выигрывали?