Мы только что разобрали Базарова, примату, первородышъ новаго человѣка, схваченный кистью великаго мастера. Но немного спустя, послѣ появленія этой приматы, широкій приливъ тѣхъ людей, которыхъ она была лучшимъ предвозвѣстникомъ, заставилъ себя чувствовать какъ въ хорошемъ, такъ и въ дурномъ вліяніи. Молодыя силы, всегда честныя въ своихъ стремленіяхъ, пора освободительныхъ преобразованій, всегда возвышающая народной духъ, не могли не отозваться выгодно на нравственномъ состояніи общества; съ другой стороны приливъ людей, выросшихъ въ неблагопріятной обстановкѣ и почувствовавшихъ потребность въ знаніи и болѣе здравыхъ понятій о жизни, не могъ не понизить уровня обращенной преимущественно къ нему литературы, которая должна была приноравливаться къ его средствамъ и вкусамъ, заговорить такимъ языкомъ, популяризировать такія понятія, которыя давно уже были пережиты образованнѣйшимъ меньшинствомъ. Экономическое положеніе прилившаго поколѣнія и встрѣча его съ тѣмъ, которое было до сихъ поръ руководительнымъ, не могло не остаться безъ послѣдствій и выразилось въ сектаторской нетерпимости и подозрительности. Все, что имѣло тѣнь сочувствія къ старому, что пыталось смягчить рѣзкость и крайность, что единой буквой не подходило подъ требованія новаго кодекса, считалось враждебнымъ, безчестнымъ или, по меньшей мѣрѣ, отжившимъ.
Надобно сказать правду, что дошедшая до полнаго разложенія гниль стараго времени и бѣшенство глубоко уязвленнаго отживающаго порядка, естественно вызывали эту нетерпимость. Но мы здѣсь говоримъ о новыхъ людяхъ, и потому останавливаемся на достоинствахъ и недостаткахъ новыхъ, а не старыхъ людей. Недостатокъ и достоинства эти явились какъ необходимое послѣдствіе экономическихъ и другихъ причинъ и весьма естественны, но они были и мы говоримъ о нихъ. Таковы были и нетерпимость и болѣзненная подозрительность ко всему прежнему. Въ критикѣ это направленіе прежде всего отразилось на томъ произведеніи Тургенева, которое пыталось изобразить новаго человѣка. Произведеніе это было заподозрѣно въ желаніи набросить невыгодную тѣнь на новое поколѣніе. Типъ, нами только что разобранный, въ которомъ такими рѣзкими и ясными чертами обрисована сила и трезвость его свѣжаго взгляда, казался недостаточно чистымъ и безукоризненнымъ. Потребовались новые чистѣйшіе образцы -- и такіе образцы явились и явились во множествѣ. Въ этихъ образцахъ, которые мы находимъ излишнимъ перечислять, взглядъ опытнаго читателя тотчасъ замѣчаетъ безжизненность, ихъ теоретичность. Видно было, что это не живые образы, выхваченные цѣликомъ изъ жизни, а именно образцы,-- примѣрные люди. Мы высказываемъ это вовсе не съ цѣлью сужденія о степени художественности произведеній, а просто какъ фактъ, имѣющій свое значеніе. Этотъ фактъ указываетъ на то, что въ самой жизни еще недостаточно сложились и не обрисовались люди новаго типа, не стали еще полными дѣятелями, и что молодое поколѣніе именно нуждалось въ этихъ новыхъ образцахъ, нуждалось въ указаніи какъ жить, къ чему стремиться, чему подражать; ему не было дѣла до художественной жизненности образцовъ, ему были нужны ясныя и положительныя указанія тѣхъ новыхъ правилъ жизни, по которымъ оно хотѣло устроиться и оно ихъ получало.
Разсмотримъ же эти образцы. Въ нихъ, въ этихъ образцовыхъ "новыхъ людяхъ", какъ называли они себя, поражаетъ страшная самоувѣренность, на которую ни ихъ познанія, ни опытъ, повидимому, но даютъ имъ права. Люди эти воображали, что ими открытъ новый міръ, доселѣ никому не вѣдомый и никѣмъ не замѣченный, что они пролагаютъ новый путь, по которому никто еще не ходилъ. Правила, которыя проповѣдываютъ они, безусловно честны и разумны, но эта проповѣдь дѣлается, доказывается и объясняется съ такими подробностями, какъ будто до тѣхъ поръ не было ни честныхъ людей, ни разумныхъ поступковъ, что возможно только объяснить именно ихъ поучительной цѣлью и уровнемъ читателей, для которыхъ они назначались. Новые люди весьма строги къ себѣ; они регламентируютъ жизнь съ аккуратностью и научностью, достойною нѣмецкихъ филистеровъ и входятъ по этому случаю, въ подробности, вызывающія своею наивностью улыбку; общественныя слабости имъ какъ бы недоступны и единственная ихъ ахиллесова пятка., единственный искусъ, ими не выдержанный -- это сигара.
Вообще характеръ этой литературы честный и наивный -- напоминаетъ первое движеніе 20 годовъ, когда появились люди, думавшіе добродѣтелью и правдой исправить нравы и истребить зло и образовавшіе съ этой цѣлью союзъ благоденствія.
Люди 20 годовъ, побывавъ во время войны за границей, увлеклись порядками, тамъ введенными. Вновь выступившіе изъ низшей среды, люди 60 годовъ, познакомясь съ нѣкоторыми недоступными дотолѣ для нихъ заграничными сочиненіями, увлеклись ихъ новизною. Разница состояла въ томъ, что первые знали болѣе жизнь, были просвѣщеннѣе и зажиточнѣе, и не нуждались въ тѣхъ элементарныхъ воспитательныхъ свѣдѣніяхъ, которыя оказались необходимыми для послѣднихъ.
Враги такъ называемыхъ "новыхъ людей", говорятъ, что они, какъ и члены общества "всеобщаго благоденствія" въ своихъ цѣляхъ пошли далѣе и за предѣлы правительственнаго дозволенія, но мы не находимъ въ литературѣ никакихъ на это доказательствъ и потому считаемъ излишнимъ отъискивать въ ней черты, подлежащія вѣдѣнію цензорскаго и полицейскаго надзора; но мы хотимъ указать на другую ея особенность.
Какъ ясны и послѣдовательны повидимому ни были правила, которыми руководствовались литературные герои, но видно жизнь не такая простая штука, какою имъ казалась, если самые образцы, въ своихъ измышленныхъ дѣйствіяхъ, далеко расходились съ проповѣдываемыми ими правилами. Такъ напримѣръ Лопуховъ для того, чтобы помочь нравящейся ему дѣвушкѣ вырваться изъ тяжелой семейной обстановки, бросаетъ науку, которой занимался и дѣятельность, къ которой приготовлялъ себя и собственно для ея освобожденія женится на ней какъ будто все его назначеніе было помочь одной дѣвушкѣ вырваться изъ семьи! Такъ въ другой разъ тотъ же Лопуховъ жертвуетъ своимъ дѣломъ для того, чтобы дать своей женѣ возможность выйдти замужъ за любимаго человѣка, (о чемъ мы подробнѣе поговоримъ въ статьѣ о женщинахъ). Въ этомъ случаѣ Лопуховъ дѣйствовалъ какъ какой нибудь князь Гремичъ или графъ Звѣздичь Мардинскаго, которые готовы были весь свѣтъ перевернуть для любимой женщины. Но у Звѣздичей и Гремичей любовь и любовь именно безумная была ихъ спеціальностью, да и для общества не было большой потери, еслибы они дѣйствительно сломали для какой нибудь женщины свою шею. Между тѣмъ у Лопуховыхъ есть дѣла посущественнѣе и они, разсуждающіе о всякомъ своемъ поступкѣ, должны были понять, что жертвовать собою для одной дѣвушки, лишая тѣмъ своей дѣятельности все общество, крайне неразумно. Мы обходимъ молчаніемъ вызывающія часто улыбку приготовленія себя къ дѣятельности какого-то необычайнаго человѣка Рахмѣтова, но его отзывъ о достаточности знакомства съ пятью-шестью существенными сочиненіями (которыя и понять дѣльно нельзя безъ хорошей подготовки), чтобы не имѣть нужды въ другихъ -- успѣхи Лопухова, который безъ спеціальныхъ знаній легко получаетъ мѣста и становится распорядителемъ огромнаго завода; его надежды и мечтанія -- все это внушаетъ легкость отношенія къ наукѣ, внушаетъ полузнанію или лучше сказать полуневѣжеству ту самоувѣренность, на которую, какъ мы сказали, оно не имѣло права {Настоящія замѣчанія вовсе не указываютъ на мнѣніе наше о романѣ, изъ котораго беремъ примѣры. Оцѣнка этого произведенія, какъ и всѣхъ источниковъ, которыми пользуемся, вовсе не входитъ въ нашу задачу.}.
Дѣйствительная жизнь, къ несчастій, скоро и сурово доказала это.
Слѣдя за новыми людьми по современнымъ литературнымъ источникамъ, мы замѣчаемъ, что по мѣрѣ удаленія отъ эпохи преобразованія самоувѣренность надежды и кругъ дѣятельности новыхъ людей все уменьшались, видно было, что борьба съ старымъ порядкомъ становилась для нихъ все труднѣе и труднѣе -- хотя они все еще держались, все давали видъ, что поле сраженія за ними. Но вдругъ въ половинѣ десятилѣтія изъ самой среды этихъ новыхъ людей мы слышимъ стонъ, глухой и мучительный стонъ безвыходнаго отчаянія, стонъ, который можетъ издать только человѣкъ окончательно обезсиленный въ борьбѣ, -- разочаровавшійся. во всѣхъ вѣрованіяхъ и убѣжденіяхъ и въ отчаяніи опустившій руки! Мы говоримъ о повѣсти г. Слѣпцова "Трудное время", самомъ талантливомъ и исполненномъ жизненной правды произведеніи поздней литературы и потому остановимся на немъ.
Молодой, довольно образованный землевладѣлецъ Щетининъ и его жена проживаютъ въ деревнѣ, хозяйничаютъ, помогаютъ по мѣрѣ средствъ крестьянамъ, относятся къ нимъ мягко и полагаютъ, что они совершаютъ все, чего можно требовать въ сей юдоли зла и плача отъ либеральныхъ землевладѣльцевъ. Но къ нимъ пріѣзжаетъ отдохнуть на лѣто университетскій товарищъ Щетинина, Рязановъ, занимающійся литературой, и нарушаетъ весь строй и порядокъ ихъ жизни. Совершается это совершенно помимо намѣреній Рязанова. Рязановъ ни во что, повидимому, не вмѣшивается, ни чему не учитъ, но онъ только не можетъ удержаться, чтобы не указывать на непослѣдовательность, которая проявляется въ каждомъ словѣ и дѣйствіи Щетининыхъ; онъ не протестуетъ, но въ каждомъ его словѣ, въ его молчаніи даже, слышится горькая, плохо затаенная насмѣшка; Рязановъ сбиваетъ своихъ хозяевъ съ толку, а между тѣмъ не даетъ никакого совѣта, никакой руководящей нити, за которую бы они могли держаться. Щетининъ, напримѣръ, жалуется на прислугу. Рязановъ говоритъ, что это война двухъ сословій.