Адель. Да, это вещь хорошая; но не всѣ же поставлены въ такое положеніе, чтобы думать о своемъ кускѣ хлѣба: надъ чѣмъ же и зачѣмъ же эти-то будутъ трудиться?
Пѣнкинъ. Разумѣется! онѣ даже не понимаютъ и потребности труда, хотя собственно говоря, и онѣ трудятся, потому что есть же у нихъ цѣли и желанія! только трудъ этотъ не очень производителенъ, напримѣръ: убить позабавнѣе время, перещеголять кого нибудь, вообще бархатнымъ хвостомъ въ глаза пыль пустить. Тоже трудъ своего рода! Правда ли, я слышалъ, что вы нѣсколько хандрите?
Адель. Я?! съ чего вы взяли: меня совершенно удовлетворяетъ мое занятіе и я съ большимъ удовольствіемъ, какъ вы сказали^ бархатнымъ хвостомъ пускаю пыль въ глаза.
Пѣнкинъ. Помилуйте! я вовсе не объ васъ.
Адель. Ну, хорошо! Кто это только сказалъ вамъ про мою хандру?
Пѣнкинъ. Людмила Васильевна,-- здѣсь сейчасъ говорила о васъ; она говорила, впрочемъ, что находится и средство противъ этой хандры.
Аделъ. Именно?
Пѣнкинъ. заискиванье Панкратьева.
Адель. А! это она вамъ сказала. Ну, и что же: какъ она его находитъ?
Пѣнкинъ. Да она отзывается невыгодно о немъ и даже, признаться, просила меня тоже въ этомъ духѣ поговорить съ вами, но я... во-первыхъ, я полагаю, что мое мнѣніе тутъ ничего не значитъ, а во-вторыхъ, я нахожу напротивъ, что это, кажется, партія была бы во всѣхъ отношеніяхъ приличная...