Мытищева совсѣмъ не походила ни на кого изъ своихъ близкихъ, у нея были темные глаза, мягкіе и умѣющіе смѣяться, съ темными же бровями, что при свѣтло-пепельныхъ волосахъ придавало лицу чрезвычайно красивую тѣнь. Лицо это съ небольшимъ прямымъ носикомъ и маленькимъ ртомъ было необыкновенно мяло и оживленно и вся она, нѣжная, легкая, граціозная, была полна той особенной прелести, которую мы называемъ женственностью.
Третьей собесѣдницей была дѣвушка лѣтъ 18-ти, высокая, стройная, съ овальнымъ красивымъ лицомъ, умными карими глазами, пушистыми, темными дугой бровями и энергическимъ выгибомъ переносья надъ небольшимъ прямымъ и смѣлымъ носомъ. Она была гладко причесана, одѣта просто, но ловко, въ ея румяномъ лицѣ и свѣжемъ станѣ было видно много здоровой крови, но вся ея наружность, красивая, стройная и простая, теряла нѣсколько отъ сближенія съ Мытищевой: она была какъ-то жестка, не было въ ней того нѣжнаго, затрогивающаго, женственнаго, что было въ Мытищевой. Дѣвушка эта была дочь небогатаго, добродушнаго помѣщика, сосѣда Нобелькнебеля; она была расторопна, свѣдуща въ хозяйствѣ, и Дарья Степановна всегда приглашала ее, когда у нея были гости: она ей помогала принимать и вообще исполняла должность чиновника особыхъ порученій. Она понимала, для чего ее зовутъ, и никогда бы не принимала приглашенія, но отецъ ея считалъ это за большую честь и удовольствіе и всегда настаивалъ, чтобы дочь выѣзжала съ нимъ. Съ Мытищевой онѣ были хороши, но кажется мало симпатизировали другъ другу: между ними не. было ничего общаго. Называлась она Анна Ивановна Барсукова.
Камышлинцевъ подошелъ къ играющимъ.
-- Ну что, какъ везетъ?-- спросилъ онъ старика Мытищева.
-- Видите, всѣ съ дышломъ, -- отвѣчалъ тотъ сердито.
Камышлинцевъ подошелъ къ женщинамъ.
-- Что вы не играете?-- спросила г-жа Нобелькнебель, не хотите ли въ мою партію?
-- Благодарю васъ,-- отвѣчалъ Камышлинцевъ,-- вы знаете, я съ барынями не люблю играть въ карты, да и вообще сегодня не расположенъ играть.
-- Я думала, что вы изъ-заграницы воротились любезнѣе,-- сказала хозяйка, нисколько впрочемъ не сердясь за откровенность.-- А что тамъ, садятся?
-- Нѣтъ еще.