-- Благодарю, -- отвѣчалъ Благомысловъ.-- Есть у васъ...?-- и онъ назвалъ нѣсколько нѣмецкихъ изданій, которыя трудно достать въ Россіи и особенно въ Велико-Ѳедорскѣ.
Нѣкоторыя оказались; иныя были въ подлинникѣ, иныя на французскомъ и англійскомъ.
-- Ну, я во французскомъ-то плохъ, а по англійски совсѣмъ не морокую -- да съ лексикономъ одолѣю. Лексиконъ есть у васъ?
-- Есть! зайдите ко мнѣ и выберите, что нужно -- сказалъ онъ.-- Я до семи часовъ вечера дома буду.
Часу въ 7-мъ Благомысловъ зашелъ къ Камышлинцеву, но у него случились просители крестьяне, съ которыми онъ долженъ былъ переговорить, чтобы въ этотъ же вечеръ доложить объ ихъ дѣлѣ въ губернскомъ присутствіи (оно собиралось по вечерамъ раза два въ недѣлю). Поэтому толковать съ Благомысловымъ было некогда. Онъ объяснилъ это ему и, растворивъ шкафъ, сказалъ:
-- Вотъ все, что есть у меня здѣсь: берите, что угодно.
Благомысловъ выбралъ нѣсколько книгъ и простился съ Камышлинцевымъ. При прощаньи Камышлинцевъ сказалъ ему: -- Если я могу чѣмъ-нибудь быть вамъ полезенъ, то обращайтесь во мнѣ безъ церемоніи, -- и искренно пожалъ руку.
Ему жаль было молодаго человѣка, безъ всякихъ средствъ, при первомъ вступленіи въ жизнь уже много повредившаго себѣ.
-- Спасибо,-- отвѣтилъ Благомысловъ.
Онъ былъ сумраченъ, не словоохотливъ, неловокъ и, сознавая въ себѣ недостатокъ того, что мы называемъ хорошимъ воспитаніемъ, къ своей обыкновенной грубой простотѣ прибавлялъ еще нѣсколько напускной: это тогда входило въ моду между молодежью.