"Хоть плутъ, да молодецъ", говорили они, повинуясь тому растяжимому русскому понятію о нравственныхъ достоинствахъ человѣка, которое заставило казака въ пушкинскомъ Годуновѣ отозваться въ томъ же родѣ о самозванцѣ.
Но наступили, казалось, иныя времена и иныя требованія, и князю Шапхаеву готовились испытанія.
Разъ утромъ, наканунѣ выборовъ, Камышлинцеву доложилъ слуга, что пріѣхалъ господинъ Самокатовъ.
Самокатовъ былъ единственный сынъ довольно зажиточнаго помѣщика, который ничего не жалѣлъ для его воспитанія. Кончивъ курсъ въ мѣстной гимназіи, онъ помимо своего провинціальнаго университета отправился въ московскій. У мальчика была натура дѣятельная, пытливая, способная; за все принимался онъ горячо, но выдержки у него было мало. Поступилъ онъ на юридическій факультетъ, но тогда вскорѣ пошла въ ходъ нѣмецкая философія и Самокатовъ съ рвеніемъ принялся за нее. Достаточно ознакомясь съ ней, онъ однако рѣшилъ, что "нѣтъ! это не то", и, бросивъ ее, снова принялся за Пандекты, кончилъ курсъ и вступилъ въ службу. Перемѣнивъ въ четыре года пять мѣстъ, Самокатовъ, къ удовольствію сослуживцевъ и начальства, вышелъ въ отставку, заслуживъ названіе безпокойнаго человѣка. Отецъ у него умеръ. Принялся онъ за раціональное хозяйство и чуть не раззорился; служилъ по выборамъ, перессорился съ дворянствомъ и вышелъ. Наконецъ, во время ополченія былъ казначеемъ, велъ дѣла аккуратнѣйшимъ образомъ и съ самой щепетильной честностью, но при ревизіи въ казенной палатѣ съ него попросили за провѣрку 200 руб. и когда онъ ихъ, разумѣется, не далъ, на него сдѣлали большой начетъ. Этимъ Самокатовъ закончилъ свою общественную дѣятельность, обзавелся какой-то мамзелью и успокоился. Успокоился онъ на томъ, что "тутъ будь хоть семи пядей во лбу, а ничего не додѣлаешь", и что "кругомъ такая ерунда (это было его любимое словцо), въ которой чортъ ногу сломитъ!-- а потому надъ всѣмъ этимъ только можно смѣяться". Онъ дурачилъ всѣхъ, кого могъ, сводилъ лбами и попивалъ, и -- странная вещь!-- съ тѣхъ поръ, какъ онъ предался этимъ послѣднимъ занятіямъ и сталъ ни на что не годенъ, его всѣ очень полюбили. Его признали "своимъ" и только иногда какой-нибудь благоразумный помѣщикъ скажетъ ему:
-- Шебала! Что ты ничего не дѣлаешь?
-- А поди-ка ты съ мое подѣлай!-- отвѣчалъ онъ:-- я перепробовалъ семь службъ и нѣсколько системъ хозяйства!
-- Ну и что же?-- спрашивалъ тотъ.
-- Ну и все ерунда!-- отвѣчалъ Самокатовъ. И всѣ хохотали.
Но странно, что даже крестьяне, и тѣ отнеслись къ нему послѣ перемѣны дружелюбнѣе, и если кто-нибудь сожалѣлъ, что Самокатовъ пьетъ, то они отвѣчали съ участіемъ и нѣкоторымъ уваженіемъ:
-- "Это онъ отъ ума пьетъ!"