Анюта переодѣлась, надѣла блузу и высунулась въ окошко, выходящее въ садикъ. На дворѣ спускалась темная душная ночь. Напрасно Анюта выставляла открытую шею и обнаженныя по локоть руки: неподвижный воздухъ не освѣжалъ ихъ, а ей было душно, кровь била въ голову, мысли, какъ, бредъ, неясно, но порывисто бродили въ разгоряченной головѣ, тѣло горѣло и по временамъ пробѣгала по немъ нервная дрожь. То ей хотѣлось плакать, то безотчетная досада я зло брало ее.
Она очнулась только тогда, когда услыхала за собой голосъ Арины Степановны.
-- Засидѣлась я у Анфисы Михайловны, -- сказала Арина Степановна,-- зажигая свѣчу;-- ужь меня сынокъ ея проводилъ: старецъ у нихъ одинъ остановился и все разсказывалъ про Іерусалимъ да гробъ Господень. Заслушалась! Ну, а ты гдѣ была?
-- Гуляла,-- отвѣчала Анюта.
-- Гдѣ, на бульварѣ, что ли?
Анютѣ было противно лгать.
-- Нѣтъ,-- въ Вахрамѣевку ѣздила, отвѣчала она.
-- Одна?-- спросила тетка.
-- Одна,-- отвѣчала Анюта:-- вѣдь тамъ разбойниковъ нѣтъ!-- Ей были досадны эти распросы тетки, да и все не по ней было сегодня.
Тетка помолчала.