Лицо Темрюкова потеряло благодушное выраженіе, но осталось пріятнымъ.
-- Прошу извинить!-- сказалъ онъ вѣжливо;-- при всемъ желаніи я помочь имъ не могу. Не въ моихъ правилахъ заступаться за бунтовщиковъ.
-- Какіе же они бунтовщики,-- возразилъ Камышлинцевъ,-- когда вы сами находите, что положеніе ихъ было невыносимо и они добивались насущнаго хлѣба!
-- Проси, а не добивайся!-- внушительно замѣтилъ Темрюковъ.
-- Да они и просили,-- отвѣтилъ Камышлинцевъ;-- что же имъ дѣлать, если отказали?
-- Такъ вы находите, что когда просьбы не уважаютъ, то надо бунтовать?-- съ пріятной и нѣсколько ядовитой улыбкой спросилъ Темрюковъ.-- Весьма интересно видѣть агента правительства въ крестьянскомъ дѣлѣ, который держится такого мнѣнія!-- прибавилъ онъ.
Нѣкоторые изъ присутствующихъ вчужѣ смутились, иные, улыбаясь, посматривали на Камышлинцева, какъ-бы говоря: "Что, братъ, попался!"
Камышлинцевъ чувствовалъ, что онъ нѣсколько покраснѣлъ.
-- Я до сихъ поръ полагалъ, -- отвѣчалъ Камышлинцевъ, -- что съ точки зрѣнія правительства, особенно въ нынѣшнемъ его направленіи, голодные, которые просятъ ѣсть, называются голодными, а не бунтовщиками.
-- А я полагаю и, надѣюсь, мнѣ это нѣсколько ближе извѣстно, что при прежнемъ правительствѣ, и нынѣ еще, слава Богу, бунтовщики называются бунтовщиками!-- отвѣтилъ уже безъ пріятной улыбки Темрюковъ.-- И потомъ, вы все говорите: голодные... Да кто жъ, позвольте узнать, ихъ сдѣлалъ голодными, какъ не правительство? Когда они были мои, такъ были сыты. Ну, а за то -- воля дана! Хороша воля, коль ѣсть нечего...