-- Мытищевы! Одинъ старъ уже, а другой бы и хорошъ былъ, но вы знаете его исторію?-- серьезно возразилъ генералъ.
-- Чтожъ, ваше превосходительство! онъ возстановленъ во всѣхъ правахъ и прошлое ему вмѣняться въ вину уже не можетъ!-- сказалъ правитель, давно получившій привычку ставить на своемъ.
-- Юридически такъ, милѣйшій, юридически такъ,-- но нравственно? Ну, да, положимъ! А еще кто?
У жителей города Велико-Ѳедорска, вслѣдствіе извѣстныхъ отношеній, образовалась уже привычка при имени Мытищева сейчасъ же припоминать Камышлинцева, но Асклепендіатовъ, по своему плебейскому происхожденію, питалъ нѣкоторый зубъ противъ аристократіи, -- какъ онъ называлъ всѣхъ зажиточныхъ дворянъ, -- и сочувствовалъ тѣмъ изъ нихъ, которые не были пропитаны сословными предразсудками,-- хотя, какъ чиновникъ, онъ былъ весьма любезенъ со всѣми. Очень естественно, что онъ прежде всего подумалъ теперь о Камышлинцевѣ и назвалъ его.
Губернаторъ привскочилъ.
-- Помилуйте, милѣйшій! да Камышлинцевъ, говорятъ, другъ и пріятель Герцена,-- онъ красный, красный! Какъ же это можно? онъ вчера еще былъ подозрительнымъ человѣкомъ, а сегодня будетъ представителемъ правительства! Что скажутъ въ Петербургѣ!
-- Ваше превосходительство,-- сказалъ скромно Аскленендіатовъ,-- когда правительство приступаетъ къ такимъ либеральнымъ реформамъ, какъ эманципація, то оно будетъ и опираться на людей либеральныхъ и, мнѣ кажется, самая бумага на нихъ указываетъ. "Такое сочувствіе проявилось въ послѣдніе три года со стороны многихъ дворянъ, какъ въ средѣ губернскихъ комитетовъ, такъ и въ другихъ сферахъ общественной дѣятельности" -- прочелъ онъ, и губернаторъ совсѣмъ растерялся.
-- Ну, хорошо! хорошо! я объ этомъ подумаю, -- рѣшилъ онъ и въ раздумьѣ пошелъ къ Матренѣ Гавриловнѣ.
Матрена Гавриловна была его такъ-называемая законная половина, хотя по всей справедливости слѣдовало бы наоборотъ мужу считаться ея половиной. Это была тучная, разбитная барыня, когда-то красивая собой и не очень строгихъ правилъ въ дѣлѣ супружеской вѣрности. Матрена Гавриловна вообще мало вмѣшивалась въ дѣла управленія, но если хотѣла чего, то заявляла это рѣшительно и мужъ ей по большей части уступалъ. Когда Петръ Алексѣичъ сообщилъ ей свои затрудненія и сомнѣнія, ей очень понравилась возможность привязать въ губернскому городу Мытищевыхъ и Камышлинцева. Мытищеву она очень любила, любила въ ней и ея склонность къ Камышлинцеву; нравился ей и красивый и во всѣхъ отношеніяхъ порядочный молодой человѣкъ -- Камышлинцевъ; но больше всего она была довольна тѣмъ, что пріобрѣтетъ очень хорошую пару для живыхъ картинъ и благородныхъ спектаклей, къ которымъ особенной склонности не чувствовала, но вынуждена была ими заниматься для доставленія средствъ лежавшимъ на ея попеченіи пріютамъ, къ которымъ чувствовала склонности еще менѣе. Притомъ и самъ губернаторъ, Петръ Алексѣичъ, по склонности къ хорошенькимъ женщинамъ, свойственной всѣмъ смертнымъ вообще, былъ очень радъ удержать въ городѣ Мытищеву, хотя за Камышлинцева вовсе не стоялъ. Матрена Гавриловна, какъ опытная женщина, замѣтила ему, что безъ Камышлинцева Мытищева не останется, и что лучше Камышлинцева ему для этого дѣла никого не съискать.
По всѣмъ этимъ соображеніямъ, представленіе Мытищева и Камышлинцева было рѣшено, хотя не безъ колебанія. Передъ самымъ подписомъ бумаги, у Петра Алексѣича, какъ говорится, рука дрогнула: онъ въ нерѣшимости положилъ перо и началъ въ смущеніи потирать лысину, обратившись къ Асклепендіатову: