-- Никого безъ васъ не бывало,-- отвѣчалъ онъ,-- я никого сюда не впускалъ.
-- Однакоже у меня на дняхъ украдена изъ этого стола одна бумага: я ее сейчасъ видѣлъ въ чужихъ рукахъ; она лежала вотъ тутъ наверху!
Слуга увѣрялъ, что онъ знать не знаетъ и никого тутъ не было, а что касается его самого, то неужели Дмитрій Петровичъ думаетъ...
Но Дмитрій Петровичъ и не думалъ на слугу. Камышлинцевъ зналъ также, что когда безъ него Степанъ уходилъ со двора, то оставлялъ ключъ одному изъ дворовыхъ хозяйки, старику Лаврентію, своему большому пріятелю, человѣку тоже, какъ казалось, совершенно благонадежному и болѣе расположенному къ Камышлинцеву, нежели къ своей барынѣ.
-- Не Лаврентій ли твой?-- сердито спросилъ Камышлинцевъ, чувствуя однакожъ, что и Лаврентія подозрѣвать нѣтъ основаній.
-- Помилуйте?-- отвѣчалъ обидчиво Степанъ,-- да я за Лаврентья Васильича, какъ за себя, поручусь.
-- Ну, такъ кто же?-- сердито спросилъ Камышлинцевъ,-- не сама же бумага улетѣла.
-- Какъ ей самой улетѣть!-- замѣтилъ Степанъ, однакожъ такъ неувѣренно, какъ-будто думалъ: "а чортъ ее знаетъ, можетъ и сама улетѣла".
-- Да вы бы, сударь, спросили тѣхъ, у кого ее видѣли, какъ она къ нимъ попала?-- весьма основательно замѣтилъ онъ, очень довольный своей догадкой, и удивлялся, что барину не пришла въ голову такая простая вещь.
Но, въ его удивленію, вмѣсто благодарности, баринъ -- что случалось весьма рѣдко, -- сказалъ ему самымъ энергическимъ образомъ: "Дуракъ!" и только потомъ прибавилъ: "Неужели ты думаешь, что я не догадался бы этого сдѣлать?" Рѣшили позвать и спросить Лаврентія подъ секретомъ, и Лаврентій не только поклялся, что самъ не входилъ, никого не впускалъ, ключа никому не давалъ, но предложилъ образъ со стѣны снять и даже поклялся страшнѣйшей для всякаго мало-мальски боязливаго, русскаго человѣка клятвой: "Да пусть у меня черти въ брюхѣ заведутся, если я виноватъ!" Послѣ этого сомнѣваться въ немъ уже не было никакой возможности. Всѣ предались молчаливому раздумью.