Лучше других известен эпизод у Нарвской заставы, когда Гапон, в шубе, с крестом в руках, шел во главе толпы. На этом я не буду останавливаться. Там, как и в других местах, поведение толпы было проникнуто спокойствием и благоговением. Но там, как и повсюду, войска учинили ужасную бойню, принимая, быть может, во внимание то, что стачечное движение родилось в этом предместье и что среди демонстрантов были путиловцы.
Свидетельство, которому я придаю особенное значение, принадлежит бывшему офицеру, откровенному стороннику существующего порядка, который находился на Полицейском мосту после обеда в воскресенье в тот момент, когда войска стреляли в первый раз. Он рассказывал мне, что толпа возле него услышала звук залпа, не пугаясь, -- так были уверены все, что ружья не заряжены; но тотчас же с другой стороны моста послышались крики боли: даже первый залп был дан из заряженных ружей, и были убитые и раненые.
Относительно этого самого Полицейского моста и, может быть, относительно того же самого момента я располагаю еще одним свидетельством, которое ярко показывает, как войска пользовались оружием. Молодая девушка и двое рабочих укрылись за угол Строгановского дома. Отделенные от остальной толпы, они, казалось, были там в безопасности. Однако в них стали стрелять. Молодая девушка видела, как один из рабочих упал около нее, убитый наповал пулею в голову, а ей самой прострелили руку.
Солдат, очевидно, хорошо подготовили к тому, чтобы они устроили себе из убийств игру; дело было совсем не в наблюдении за тем, становится ли толпа в известные моменты опасной, угрожающей: один факт нахождения на улице в этот день являлся преступлением, и самый безобидный прохожий был врагом, которого было позволительно ударить или уложить на месте. Все показания доказывают в одно и то же время и спокойное поведение толпы, и возмутительное, непонятное зверство войск.
Армия
Приходится признать, что часть ответственности за убийства 9-го янв. падает на офицеров; да они, вероятно, и не отказываются от нее. Правда, я допускаю, что некоторые выполняли варварские приказы с сожалением. Так, нужно сказать, что офицер, командовавший у Шлиссельбургской заставы, приказал стрелять по демонстрантам холостыми и, объявив им, что выполнит приказ о непропуске толпы на мост, он в то же время дал понять, что, если манифестанты пройдут другим путем, то это его не касается. Они так и сделали, пройдя по Неве.
Нужно упомянуть еще другой случай. Одни казачий офицер сумел убедить толпу, вместо того, чтобы стрелять в нее. Он нервно прохаживался перед демонстрантами, говоря им: "Расходитесь! Говорю вам, расходитесь, удалитесь! Нам приказано стрелять. У нас настоящие пули. Но толпа оставалась недоверчивой, не слушалась, посмеивалась. Тогда офицер вызвал одного солдата из первого ряда и одного из последнего и приказал выстрелить в два уличных фонаря. Полетели стекла, разбитые вдребезги. На толпу это произвело впечатление и убедило ее. Она послушалась уговоров и отступила.
Но следует сейчас же добавить, что большая часть офицеров была менее совестлива. На одно свидетельство в их пользу я имею десяток против них. Тут я могу назвать имена.
Таков капитан Преображенского полка Мансуров, приказавший дать первый залп по народу на Дворцовой площади. После залпа он сейчас же произвел осмотр ружей своих солдат и нашел 8 неразряженных; эти восемь солдат, не стрелявшие в народ, были арестованы. Тот же самый капитан позднее позволил одному из своих унтер-офицеров сбить пулями с деревьев Александровского сада мальчуганов, которые туда забрались.
Таков барон Остен-Дризен. Даже не будучи при исполнении служебных обязанностей в этот день, он по своей инициативе бьет прохожих, особенно стариков, на Миллионной улице. Ни один полицейский чин не мог сравниться с ним в усердии; ретивый офицер сам обращается к городовым с вопросом, куда идти, чтобы разгонять публику.