Завтра будет бойня. Для большинства из них легче было понять и приятнее выполнить жестокий приказ великого князя, чем сообразоваться с параграфами закона о порядке применения вооруженной силы:
"При народных беспорядках и волнениях определение времени, когда войска должны приступить к действию оружием, зависит от усмотрения гражданского начальства. Оно дает указание по этому предмету не иначе, как исчерпав все зависящие от него средства к усмирению неповинующихся.
Без указания гражданского начальства войскам дозволяется прибегать к действию оружием во время народных беспорядков или волнений в крайней необходимости, а именно: когда будет сделано нападение на войска, или когда окажется нужным спасти быстрым движением жизнь лиц, подвергшихся насилиям со стороны возмутившихся.
Войско приступает к действию оружием только после предварения неповинующихся о том, что после троекратного сигнала начнется означенное действие".
Да, так гласит закон: газета "Наши Дни" со скорбной иронией цитировала эти параграфы в своем номере от 17-го января. Офицеры, которые изучили бы этот текст, может быть, не действовали бы так решительно и извлекли бы из него, кроме правила поведения, еще и урок человечности. Но они или не знали этого закона, или приказы, полученные сверху, показались им более заслуживающими уважения, чем закон.
Кроме непосредственных виновников убийств, общественное мнение склонно приписывать часть ответственности и тем, от кого можно было бы с некоторым основанием ждать, что они воспрепятствуют преступлению. Мы видим, как сейчас самые ловкие из них прячутся за спины других, никого, однако, не убеждая. Так, в глазах общества Витте является одним из самых скомпрометированных людей, а С. Ю. Витте не глупее других царских подданных, даже министров. Еще недавно он умел очень ловко льстить либералам, заставляя в то же время царя видеть в себе надежнейшую опору абсолютизма и готовя себе, таким образом, лазейку на случай возможного поворота в сторону реакции. Сейчас играть в свирепый абсолютизм кажется Витте решительно опасным, и ему хочется как-нибудь выйти сухим из воды. К тому же совесть у Витте спокойна; ведь он не скомпрометировал себя прямым соучастием с теми, кто предписал устроить бойню. Председатель совета министров умывает руки: не он пролил кровь. Вы все еще сомневаетесь в невиновности Витте? Так вот вам свидетельство, ее доказывающее, свидетельство самого С. Ю. Витте, и я тщательно укажу вам все обстоятельства, при которых это доказательство было дано.
В прошлый понедельник, 17-го января, молодому приват-доценту, университетскому лаборанту, телефонируют из министерства. Изумительно! Сам С. Ю. Витте говорит, просит приехать к нему поговорить после обеда, в два с половиной часа. Тот поехал.
-- До меня дошло, -- начал Витте, -- что в известной среде меня обвиняют, будто я принимал некоторое участие в событиях 9-го января. Это ложь, отвратительная ложь. Я хочу, чтобы это стало известным, в особенности среди молодых людей. Скажите это студентам; я знаю, что вы у них пользуетесь авторитетом. Для меня их мнение весьма важно. Я могу вам все сказать... но верите ли вы, что все, что я говорю, правда?
-- Да, пока мне не представят доказательств противного.
-- Тогда я вам расскажу, как все произошло. В четверг, 6-го января, один из министров спрашивает, намерен ли я явиться на совещание, на котором будут присутствовать Муравьев, Коковцов, Святополк-Мирский и Рыдзевский (шеф отдельного корпуса жандармов), чтобы обсудить события и выработать необходимые меры. Я отказываюсь. Принять приглашение я не мог, ибо в предшествующие дни меня ни о чем не осведомляли и до самой субботы я не знал, что правительство думает предпринять по отношению к забастовщикам.