— Да почему не называть? — не унималась старая болтунья. — Слава Богу, кавалеръ изъ себя пригожій и ловкій, камеръ-юнкеръ цесаревны Елисаветы, пойдетъ, навѣрно, еще далеко…
— Пока онъ на сторонѣ цесаревны, — ему нѣтъ ходу.
— Такъ почему бы тебѣ, мой свѣтъ, не переманить его на свою сторону?
— Да онъ и не нашей лютеранской вѣры, а православный…
— Попросить бы государыню, такъ, можетъ, ему и разрѣшатъ перейти въ лютеранство.
— Такъ вотъ онъ самъ и перейдетъ!
— Да этакому шалому мужчинѣ все ни почемъ. При твоей красотѣ да при твоемъ умѣньи обходиться съ этими вѣтрогонами…
— Замолчи, замолчи!
— Я-то, пожалуй, замолчу, да сердца своего тебѣ не замолчать… Никакъ стучатся?
Легкій стукъ въ дверь повторился. Камеристка пошла къ двери и, пріотворивъ ее, стала съ кѣмъ-то шептаться.