— Да ты, братец, к чему всю эту речь клонишь? — недоумевая, спросил в свою очередь Ломоносов.
— А к тому, что… Ты вот, Михайло Васильич, воспел на днях годовщину рождения младенца-императора…
— Ну?
— И воспел от чистого сердца?
— От чистого, предвидя в младенце будущего счастливого монарха.
— Да здоровьем-то он, идет говор, слаб и выживет ли еще, Бог весть.
— А не выживет, так корону его воспримет по полному праву цесаревна Елизавета Петровна.
— И ты воспоешь ее тогда точно так же?
— Воспою, с вящшим, быть может, еще пламенем, ибо ею унаследован, слышно, и острый ум ее великого родителя. Воспеваю я ведь вместе с тем и нашу милую родину, Россию, благо которой мне всего дороже.
— Коли так, Михайло Васильич, то могу по тайности поведать тебе, что оказия к тому тебе скоро, может, представится.