— Так зачем же, chиre tante,[39] вы его принимаете? Прошу вас, в виде особого одолжения, не принимайте его.
— Рада бы сделать вам приятное, но с посланником шутить не положено. Можно сказать ему раз, другой, что меня нет дома, в третий раз он уже не поверит.
— Он должен поверить, если ему так сказано, или, по крайней мере, показать вид, что верит.
— А правительству своему он донесет другое. Да вот не далее еще как вчера, маркиз подъезжает к моему дворцу в ту самую минуту, когда я выхожу из саней. Тут не помогли бы никакие декларасьоны.
— Вы могли бы отговориться мигренью.
— Нет, лгать не в моих правилах. Но если у вашего высочества уж такой каприз, то прикажите Остерману объявить напрямик маркизу, чтобы он перестал ездить ко мне…
— Так вот Остерман сейчас меня и послушает!
— А зачем же ты, душечка, его слушаешь, коварного и присяжного врага России?
— Но ведь он мой главный министр!
— Если уж он, главный министр, не решится это сделать, то как же я-то решусь? Ты меня, Анюта, так расстроила, что я ночи спать не буду…