— Если я поручила ведать иностранные дела графу Остерману, — говорила она, — то затем только, чтобы облегчить вас: ведь военные ваши дела и без того займут у вас весь день.
Миних сдался, но под условием, чтобы ему не только считатьс я первым министром, но и быть таковым на самом деле с подчинением ему всего кабинета.
— Хорошо, хорошо… — согласилась правительница. — Дайте мне только немножко подумать.
"Подумать", однако, она предоставила опять-таки Остерману, а тот, «подумав» вместе со своими сообщниками, доложил, что при допросе в тайной канцелярии один из солдат, участвовавших при аресте герцога Бирона, проговорился, будто бы Миних подбил их, солдат, к этому предприятию призывом возвести на престол цесаревну Елизавету.
— Ну, я этому не поверю! — воскликнула принцесса.
— А я верю, — отозвался присутствовавший, по обыкновению, при докладе Остермана Антон-Ульрих.
— Не поверю, не поверю! — повторила Анна Леопольдовна. — Это клевета на моего верного Миниха, на мою добрую тетю Лизу.
— За что купил, за то и продаю, — сказал со всегдашней своей льстиво-почтительной уклончивостью Остерман. — Как относится к этому вопросу сама цесаревна, — мне, конечно, не известно. Знаю одно, что, когда выпустили на днях из крепости заключенного туда покойного государыней вольнодумного архиерея Феофилакта Лопатинского, — цесаревна навестила его на Новгородском подворье…
— Но освободили его ведь по моему же указу? А тетя помнит несчастного Лопатинского еще со времен своего отца.
— М-да. Он так и отвечал ей на вопрос, узнает ли он ее: "Ты — искра Петра Великого!" Цесаревна же заплакала и дала ему на лекарство триста рублей.