— Гм, в общем было бы добропорядочно, — промолвил он, — кабы вы более держались классических образцов.
«Зело, зело, зело, дружок мой, ты искусен,
Я спорить не хочу, но только склад твой гнусен» [13].
— Я, Парфений Иванович, старался подражать Пушкину, стал оправдываться Кукольник.
— Пуш-ки-ну? — протянул, приосанясь, Парфений Иванович. — Которому: дяде или племяннику? Да, впрочем, оба хороши, один другого стоит.
— Простите, Парфений Иванович; но стихи племянника, Александра Пушкина, не мне одному, а очень многим нравятся.
— Стыдно, стыдно, молодой человек! вам и имя-то при крещении как бы нарочито дано классическое: Нестор. А вы нашим бессмертным классикам — Ломоносову, Сумарокову, Хераскову — предпочитаете кого? Бог ты мой! Какого-то мальчишку, недозрелого выскочку!
— Но у него, Парфений Иванович, стихи, право, удивительно мелодичны…
— «Мелодичны!» Не в мелодии, любезнейший, дело, а в красоте образов, в возвышенности слога. Где вы найдете у него такую картину утра, как у столпа российских стихотворов, Ломоносова:
«И се уже рукой багряной