Чтобы совершить свое путешествіе на возможно экономичныхъ началахъ, Пироговъ подрядилъ за 20 рублей ассигнаціями кибитку у подводчика изъ Московской губерніи, возвращавшагося домой порожнякомъ. Но этотъ экономный способъ передвиженія "по оказіи" едва не стоилъ ему жизни: два раза онъ едва-едва не утонулъ въ полыньяхъ.
Черезъ двѣ недѣли, однако, вдали заблестѣли передъ нимъ золотыя маковки московскихъ сорока-сороковъ.
На душѣ нашего докторанта стало вдругъ такъ тепло, свѣтло... Все прошлое возстало въ его памяти въ самыхъ радужныхъ, краскахъ.
Первая встрѣча съ матерью и сестрами была очень трогательна. Въ своемъ приподнятомъ настроеніи Пироговъ не могъ дождаться другого дня, чтобы свидѣться и со старыми друзьями послѣ почти пятилѣтней разлуки.
И свидѣлся онъ съ ними; но... что значатъ время и опытъ жизни!
"Въ первые годы моего пребыванія въ Дерптѣ,-- говорится въ его посмертномъ "Дневникѣ стараго врача",-- нѣмцы и все нѣмецкое производило на меня какое-то удручающее впечатлѣніе. Мнѣ казались нѣмцы надутыми и натянутыми педантами, свысока относящимися ко всему русскому... Но чѣмъ ближе знакомился я съ нѣмцами и духомъ германской науки, тѣмъ болѣе учился уважать и цѣнить ихъ. Я остался русскимъ въ душѣ, сохранивъ и хорошія и худыя свойства моей національности, но съ нѣмцами и съ культурнымъ духомъ нѣмецкой націи остался навсегда связаннымъ узами уваженія и благодарности. Непріязненный, нерѣдко высокомѣрный, иногда презрительный, а иногда завистливый взглядъ нѣмца на Россію и русскихъ и пристрастіе ко всему своему нѣмецкому мнѣ не сдѣлался пріятнѣе; но я научился смотрѣть на. этотъ взглядъ равнодушнѣе и, нисколько не оправдывая его въ цѣломъ, научился принимать къ свѣдѣнію, не сердясь и безъ всякаго раздраженія, справедливую сторону этого взгляда".
Москвичи, завязнувшіе въ своей Бѣлокаменной, показались ему на этотъ разъ невыносимо отсталыми, смѣшными и пошлыми. Даже прежніе профессора его словно полиняли, утратили свой научный ореолъ; про обыкновенныхъ смертныхъ и говорить нечего. При всей своей сыновней любви къ матери, онъ въ юношескомъ самомнѣніи не утерпѣлъ препираться съ нею по религіознымъ вопросамъ; причемъ восхваленіемъ лютеранства такъ разогорчилъ набожную старушку, что потомъ, по возвращеніи въ Дерптъ, самъ раскаялся въ своей нетерпимости и письменно просилъ у нея прощенія.
Другою темой для споровъ его съ матерью было крѣпостное право, тогда уже отмѣненное въ прибалтійскомъ краѣ (безъ надѣленія, однако, крестьянъ землею). Въ домѣ у Пироговыхъ были двѣ крѣпостныя: старая служанка Прасковья Кирилловна, когда-то услаждавшая маленькаго барина своими сказками, и другая, молодая еще дѣвушка.
-- И какъ у васъ, маменька, достаетъ еще духу держать у себя рабынь!-- говорилъ сынъ.-- Вѣдь онѣ же люди, какъ и мы съ вами, или, по-вашему, нѣтъ?
-- Само собою, такіе же люди передъ Богомъ...-- отвѣчала мать.