-- Курбский... Курбский... -- повторил он, внимательно всматриваясь в своего молодого собеседника. -- К нашему князю на моей памяти из князей Курбских никто, кажись, не жаловал. А все ж таки твою милость я словно бы однажды видел.
-- И не однажды, но в ином обличье -- в холопском.
-- Михайло Безродный! -- узнал его вдруг отец Смарагд. -- Да нет, статочное ли дело?
-- Верно, батюшка, Михайло Безродный: в ту пору иного имени давать себе я не смел и был тут, у Мосальских, за простого холопа. Сам же ты ведь окрутил, повенчал меня по приказу старого князя с той... с Раисой.
Светлый взор старичка затуманился, и седая голова его скорбно склонилась.
-- Не прогневись, сын мой, -- сказал он, -- и мы, служители Царя Небесного, перед земными барами своими -- те же рабы, безвольные исполнители барской воли. Воспротивься тогда приказу старого князя, тебя бы я все равно не вызволил из беды, а сам бы благоприятства княжеского лишился. Передал я все руце Божией. И вот Божиим же изволением ты свободен ныне от тех насильственных уз.
-- Как свободен?
-- Да ужли же до тебя не дошло еще, что жены твоей Раисы (царство ей небесное!) второй год уже нет в живых?
Курбский осенился крестом и глубоко перевел дух, точно у него гора скатилась с плеч.
-- Упокой, Господи, ее душу! -- прошептал он. -- Но от чего это с нею приключилось?