-- Твое дело. А допустит ли еще государь тебя до своих очей -- зело сумнительно. И придется тебе, чего доброго, отъехать вспять ни с чем.
-- Не допустит до себя, так на свою же голову! -- воскликнул Курбский.
-- Тише, тише, князь! Ты все, поди, забываешь, что мы здесь не в Кракове у ляхов, а в первопрестольном граде русского царя. Доложу я государю о твоем отказе; что он порешит -- о том тебя в свое время оповестят. А дотоле не изволь-ка выходить за порог дома.
-- Но мне по собственному делу неотложно нужно!..
-- Мало ли что кому нужно! Да коли таков приказ царский? Его же не перейти.
Старший Биркин, в качестве хозяина, выжидал выхода именитого посетителя в прихожей и с униженными поклонами проводил его до возка, а проводив, влетел в светлицу к Курбскому.
-- Помилуй, князь, что ты с нами делаешь? Мы тебя приютили, пригрели, а ты этакому-то вельможе у нас же в доме согрубил! Из-за двери мы с братом все ведь слышали.
-- Да, милый князь, не ждали мы от тебя, не ждали! -- поддержал вошедший вслед за братом Степан Маркович. -- Теперича нас, того и гляди, спровадят из Москвы куда Макар телят не гонял.
-- А добро наше в казну отберут, -- подхватил опять Иван Маркович, и напустился вдруг на младшего брата. -- А все ты, брат Степан, все ты: "породнимся, мол, с родовитым князем, -- самих нас за собой в дворянство вытянет". Вот тебе и породнились! Вот тебе и дворянство!
Разгоряченного крупным разговором с царским посланцем Курбского как холодной водой окатило. Оба дяди Маруси, очевидно, оказывали ему до сих пор такое расположение не столько даже из-за своей племянницы, сколько из-за своих личных, честолюбивых расчетов. Но, ради Маруси, он готов был все это забыть.