-- Ну, уж хват! Мал, да удал! В одно ухо влезет, в другое выскачет!
Всем он угодил, одному лишь нет -- мужичонке-загонщику: очень уж досадно тому было, что этакий молокосос осрамил его перед всем честным народом, да еще рубль в карман положил.
-- Эка невидаль! -- сказал он. -- И мой же рубль еще себе забрал!
-- Так чего ж ты сам-то зевал? -- спросил Бутурлин. -- Но коли тебе так уж жалко...
-- Знамо, жалко!
-- То я, так и быть, еще рубль брошу. Бросать, что ли?
-- Бросай.
-- Не будет ли, Андрей Васильич? -- вмешался тут Курбский. -- Не дай Бог, еще сорвется вниз...
-- Я-то сорвусь? -- вскинулся мужичонка. -- Бросай! Второй такой же рубль упал в яму. Отдав свою шапку на сохранение соседу, загонщик, не без ловкости, перекинулся также через перила. До колеса же он не допрыгнул и полетел с вышины прямо к медвежатам.
Зрители ахнули и перегнулись через перила. В глубине разыгралась уже маленькая мелодрама: упавший сам хоть и не расшибся, потому что угодил как раз на одного из медвежат, но этот завизжал, как поросенок под ножом мясника. Для чадолюбивой же медведицы такой визг родного медвежонка то же самое, что детский плач для нежной мамаши. Не успел мужичок приподняться, как медведица его уже облапила, и сам он завопил пуще медвежонка: