Едва ли не более еще, однако, озабочивал Курбского один упорный слух, ходивший по городу: говорили, будто бы царевич Димитрий покинут поляками и снял даже осаду с Новгорода-Северска. Проверить этот слух не представлялось возможности. Бутурлин, с которым Курбский с первого же дня так хорошо было сошелся, не показывал уже глаз. По словам Бенского, бедному юноше, подавшему первый повод к катастрофе с Курбским в медвежьей яме, досталась за то если не "бастонада" (батоги), то капитальная головомойка (eine capitale Kopfwascherei); вероятно, ему было воспрещено и навещать больного. Сам же Венский, на вопрос Курбского относительно упомянутого слуха, дипломатично отговорился тем, что война -- не по его части.
Тут, накануне Валерианова дня (21 января), в комнату к Курбскому ворвался младший из дядей Маруси, весь сияя от удовольствия.
-- Узнал ведь, узнал!
-- Про Марусю? -- встрепенулся и Курбский.
-- Да нет же! Не я узнал, а он меня узнал, рукой еще вот этак махнул.
-- Да кто такой, Степан Маркыч? О ком ты говоришь?
-- О ком вся Москва говорит? О Басманове. Ведь ты же слышал, что государь нарочно вызвал его сюда из Северской земли?
-- Слышал; да что мне в том?
-- Как что? Он один ведь из всех наших военачальников дал отпор этому самозванцу...
-- Ты забываешь, Степан Маркыч, -- прервал Курбский, -- что для меня то не самозванец.