-- Будет, будет! Правому делу Господь не даст погибнуть.
-- А ты, князь, считаешь его дело правым? Ты веришь, что он настоящий царевич.
-- Да как же не верить? Все, кто есть при нем, в него верят.
-- Да сам-то он в себя верит ли?
-- Как ты можешь говорить так, боярин! -- возмутился Курбский. -- Притворяйся он, неужто я, видя его каждый день, чуть не каждый час, ничего бы не подметил? Нет, он ведет себя во всем, как царский сын...
И он принялся описывать в живых образах и красках благородный нрав и все поведение, всю жизнь Димитрия, начиная с его первого появления у князя Адама Вишневецкого в Брагине вплоть до осады Новгорода-Северска. И, странное дело! На этот раз Басманов не пытался даже прервать глубоко убежденную речь пылкого юноши; слушал он молча, строго опустив глаза и сжавши губы; когда же Курбский кончил, то заметил:
-- Теперь я понимаю, князь, что ты ему так безмерно предан. Винить тебя за то у меня язык не повернется. Но мы с тобой как люди разной веры: ты веришь в своего царевича, как я в моего царя. Не будем же спорить, смущать друг друга. Не могу ли я чем услужить тебе? Скажи.
-- Можешь, боярин; одно у меня челобитье: дай мне выбраться, наконец, из этой тюрьмы!
-- Да какая же это тюрьма? Жизнь у тебя здесь довольственная, привольная...
-- Привольная, когда и шагу не смею сделать за ворота!