-- Да, я провел тебя сюда по его приказу, но для того, чтобы ты мог тихомолком выбраться на улицу, а там -- куда хочешь, на все четыре стороны. Самому ему нельзя теперь отойти от умирающего государя...
При этих словах юноша всхлипнул, и из глаз его брызнули слезы.
-- Ты не дивись, что я плачу, -- продолжал он, утирая глаза. -- Но государь был ко мне всегда так милостив...
-- А разве ему наверное не выжить?
-- Где уж! Еле поспел проститься с царицей, с царевичем, царевной, благословить царевича на царство, а потом воспринять схиму...
-- Его постригли уже в монахи?
-- Да, с именем Боголепа. При мне же он впал в беспамятство и стали его соборовать. Ах, Бог ты мой! Мы с тобой заболтались, а тебя могут хватиться. Беги, голубчик князь, спасайся, и что бы сегодня же, смотри, в Москве духу твоего не было.
-- Нет, я остаюсь, -- с решительностью объявил Курбский. -- Прежде, чем царевич Федор возложит на себя венец царский, я переговорю с ним, и он уступит, должен уступить венец подлинному сыну царя Ивана Васильевича!
-- Если недоброхоты твои тебя до него допустят! -- возразил Бутурлин.
-- Да как они посмеют меня не допустить? Я скажу тому же Басманову...