В Курбском происходила видимая борьба.
-- Есть у меня, пожалуй, образок Андрея Первозванного... -- начал он с запинкой.
-- Из Святой Земли?
-- Из самого Иерусалима. Привезли его оттуда еще моему покойному родителю (царствие ему небесное!), и он до кончины своей с ним не расставался. С тех пор я ношу его и никогда еще не снимал с себя.
-- Знамо, снимать его уже не приходится.
-- И не снял бы до своей смерти. Но перед вчерашним боем нашла на меня вдруг такая смертная тоска, что на поди. Либо царевичу, либо мне самому, думал, несдобровать.
-- Тебя ведь и ранили...
-- Какая ж это рана? Так, царапина. А на душе у меня и доселе не полегчало. Чую я беду неизбывную.
Одному Богу ведомо, что меня еще ждет. Всякий день ведь может быть опять смертный бой, и в жизни своей никто из нас не волен. Так вот, на случай, что мне не суждено вернуться с поля битвы, возьми-ка ты, Петрусь, на хранение мой образок...
При этих словах Курбский снял с себя маленький старинный образок и, набожно поцеловав, вручил его своему казачку.