Курбский выпрямился во весь свой внушительный рост, и глаза его засверкали благородным негодованием.
-- Я с Басмановым? -- переспросил он, оглядывая всех присутствующих. -- Да кто посмел взвести на меня такой поклеп? Уж не вы ли, Балцер? -- сообразил он по ядовитой усмешке, искривившей тонкие губы шута.
-- О, ваша княжеская милость! -- отозвался тот с откровенным нахальством. -- Коли у вас есть на то свой близкий человек, так дерзну ли я непрошенно оказывать вам услуги.
"Петрусь был в замке у Биркиных и на обратном пути попал в руки поляков".
От этой мысли Курбскому нельзя было уже не смутиться. Мертвенная бледность, покрывшая вдруг его лицо, не ускользнула от внимания Мнишека. Он кивнул своему адъютанту:
-- Введите-ка сюда арестанта.
"Если арестант этот -- мой Петрусь, то про Марусю я не дам ему сказать ни слова", -- решил про себя Курбский.
Арестантом, в самом деле, оказался Петрусь, и когда глаза последнего, как бы вопрошая, прежде всего остановились на его господине, этот покачал отрицательно головой: "молчи, дескать, не проболтайся".
-- Пожалуйста, князь, без тайных знаков! -- сухо заметил гетман; затем обернулся к хлопцу. -- У тебя при обыске нашли письмо. Ты не хотел отдать его в чужие руки и бросил в огонь. Очевидцами этого были Балцер Зидек и все ратники у костра. Стало быть, отпираться от этого тебе было бы напрасно.
-- Я и не отпираюсь, -- отвечал Петрусь, смело глядя в глаза допросчику.